WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 29 |

«Материалы Всероссийской научной конференции X Ковалевские чтения Россия в современном мире: взгляд социолога 13-15 ноября 2015 года Санкт-Петербург ББК 60.5   УДК 316        Д 37    ...»

-- [ Страница 7 ] --

Так классическое определение res publica мы можем найти у Цицерона в диалоге «De re publica». Нам представляется, что перевод Горенштейна «О Государстве» упускает саму суть республиканской жизни, что, к сожалению, является частым упущением дискурса о республике как о понятии и практике политического единства. Обращаясь к латинскому тексту для заполнения данного пробела, Мы можем увидеть, что res publica есть res populi, что, как показывает Р.Штарк, лишь в редких случаях переводится как «достояние народа», чаще же всего res populi (однокоренное с publica) представляется как «общая вещь» или «общее дело», что на практике реализуется как общинная жизнь некого populus, который являет собой, согласно Цицерону, некоторое объединения множественности лиц благодаря utilitatis и ius.

Utilitatis никоим образом не возможно перевести как «интересы», скорее мы должны понимать данное слово как «пользу», при чем весьма конкретную и материальную. Общей же польза она становится только тогда, когда мы можем совершать те или иные сделки на основе той или иной формы договора (контракт, обещание и т.д.), или, говоря проще, каждый гражданин должен иметь выгоду, производя социально-экономическое общение. Но это оказывается предельно невозможным без ius – права, которое в случае классического республиканского Рима не имеет властной иерархии в структуре своего функционирования. Римское право представляет собой способ установления правового общения между гражданами, которое регулирует обе стороны сделки или права каждого относительно равных ему или же лиц, находящихся в его власти, поэтому в основании права лежит принцип bona fides – добросовестность. Таким образом, ius и utilitatis представляются двумя сторонами одной и той же медали: множество может существовать как единство если существует основание договоров между отдельными лицами.

В современном государстве этим основанием выступает государственный аппарат в виде судов, тюрем, приставов и т.д., в случае же, когда государство ещё не было выстроено как state/status/staat (с присущей ему дистанцированностью государства и общества), обществу приходилось регулировать самое себя, в том числе и через установление учреждений обладающих auctoritas. Так в Риме власть разделялась на три её составляющих: potestas, auctoritas и imperium. Potestas принадлежит народу, а это прежде всего законотворческая власть, опосредованная трибунами, тогда как autoritas предполагал авторитет, который бы легитимировал тот или иной закон. Imperium составлял власть военно-территориальную, которая абсолютизировалась позже в национальных государствах. Единство всех трех элементов власти и составляет общежитие граждан: от potestas через auctoritas к imperium.

Этот элементарный словарь республиканской политики дает нам крайне важный образ соотношения частной повседневной жизни и государственного/политического единства. Согласно ему частная свобода не противостоит действиям государственных учреждений или установленным институтам права, а скорее встраивается в экзистенциальную модель функционирования политического единства (через гражданство).

ТЕОРИЯ ПОТОКОВЫХ СТРУКТУР КАК ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ БАЗА ИЗУЧЕНИЯ

РАДИКАЛИЗМА В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ

–  –  –

Материалы для участия в конференции разработаны при поддержке РНФ (РОССИЙСКИЙ НАУЧНЫЙ ФОНД), проект №14-18-00359 «Сетевые и потоковые структуры неравенства в современном российском обществе».

Национализм, неофашизм, сепаратизм, анархизм и другие идеологические течения, в которых прослеживаются признаки экстремизма, набирают все большую распространенность в среде молодежи Санкт-Петербурга и России в целом, что ставит перед социологическим сообществом значимую задачу – построение теоретического подхода, познавательный потенциал которого позволит изучить данную проблемную область, учитывая прагматику развития современного общества.

Традиционно в отечественной социологии, антропологии, культурологии и т.д. при изучении заявленной проблематики использовался субкультурный подход, в рамках которого исследователи выявляли нормы, ценности, символику, образцы поведения в агрессивных субкультурах, но, при рассмотрении современного неформального поля, очевидно, что традиционные субкультуры исчезли. Радикальные молодежные объединения – феномен «вчерашнего дня», когда в большинстве российских городов существовали отдельные группы подростков/молодежи, активность которых строилась на различных видах деятельности с признаками экстремизма. Исчезли субкультуры, устойчивые группы, но радикализм в молодежной среде продолжает набирать популярность и развиваться.

Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение «Городской центр социальных программ и профилактики асоциальных явлений среди молодежи «Контакт»

имеет двадцатилетний опыт анализа процессов, происходящих в неформальной молодежной среде Санкт-Петербурга. На сегодняшний день, следует выделить следующие устойчивые тренды развитие радикального социального поля:

Резкое снижение количества устойчивых групп («группировок») радикальной направленности;

Исчезновение большинства традиционных локаций неформальной активности (устойчивых мест концентрации);

Переход неформальной активности в Интернет (социальные сети);

Переход субкультурных (в том числе радикальных) норм в общемолодежные;

Замещение систематической коммуникации в ходе регулярных встреч редкими массовыми мероприятиями (митинги/акции/марши);

Формирование брендов несущих в себе идеологический код (одежда, музыка, места проведения досуга);

Таким образом, современная радикальная неформальная молодежная среда представляет собой крайне массовую неоднородную трансструктуру, где отсутствует деление на малые группы, а существуют лишь идеологические течения как бренд. Иными словами, в начале XXI века сообщество неонацистов делилось на отдельные группировки, такие как «Шальц 88», «Mad Crowd», в них было условное членство и систематическая коммуникация, в современном же неонацистском сообществе существуют крупные неформальные организации, такие как «WotanJugend», представляющие собой информационные ресурсы в сети Интернет, на которые «подписаны» десятки тысяч людей, между которыми отсутствует непосредственная коммуникация, а встречаются лишь отдельные редкие призывы посетить те или иные мероприятия.

Актуальной задачей современной социологии является построение прогноза развития радикальных объединений, основанного на изучении динамики заявленной социальной среды и анализе его современного состояния. Познавательный потенциал какого методологического подхода выглядит наиболее подходящим, учитывая перечисленные ранее факты?

Основываясь на наиболее востребованной в современной социологии интегральной парадигме, ключевыми теоретиками которой являются П. Бурдье, Ю. Хабермас и Э.

Гидденс, впоследствии дополненной концепцией сетей, в первую очередь, в категориях М. Кастельса, следует обратить внимание на авторскую теорию сетевого общества, как подходящую исследовательскую модель. Но, как замечает российский социолог Иванов Д.В. в статье «К теории потоковых структур», опираясь на теоретические воззрения Б.

Латура, сетевой анализа определенного явления способен описать «топологию социальных явлений», или, иными словами, отразить статическое положение объекта исследование. Современный мир, в свою очередь, ставит перед исследователем необходимость изучения динамики социального феномена. Таким образом, необходимо изучение формирования, трансформации и «реструктурации» сетей.

Данную проблему призвана решить категория «поток», операционализированная в трудах А. Аппадуари, С. Лэша, Дж. Урри, Б. Латура. Р. Шилдса, К. Кнорр-Цетиой. При этом, однозначного общепринятого определения потока на сегодняшний день не выработано. Объединить представленные теоретические подходы пытается Д.В. Иванов, отмечая, что «поток – это всегда движение через», перемещение объектов через традиционные структуры, образуя таким образом специфические трансструктуры.

Применяя данный подход, радикальные идеи являются потоками, объектами в данном случае выступают отдельные представители молодежи, остается открытым вопрос о том, какие характеристики данного потока следует изучать для понимания сформировавшихся и функционирующих трансструктур? Иванов Д. В.

В указанной выше статье «К теории потоковых структур» предлагает изучать следующие характеристики:

направленность, плотность и интенсивность.

Направленность потока создается «градиентом». При изучении радикализма 1) градиентом является определенный информационный повод, который по средством современных средств коммуникации «обрастает» дополнительными информационными поводами, что направляет поток людей в сторону определенного идеологического течения. Так, всплеск активности леворадикальных групп в Санкт-Петербурге был связан с задержанием Дмитрия Прахова, по обвинению в убийстве студента из Дагестана – данный факт стал информационным поводом, или градиентом. В качестве дополнительных информационных поводов выступила широкая поддержка задержанного в сети Интернет, а также отдельные мероприятия (уличные акции) с требованием освободить убийцу.

Плотность потока характеризуется количеством объектов, единовременно 2) проходящих через определенную точку, в определенном направлении. Иными словами, при изучении радикализма, плотность потока определяется единовременным суммарным набором реакций на определенный резонансный факт, которые могут выражаться в ретрансляции новости на собственных Интернет ресурсах, участии людей в определенных мероприятиях и т.д.

Интенсивность потока характеризуется количеством объектов, проходящих 3) через определенную точку, в определенном направлении с определенной плотностью, за определенный период. В случае радикализма, данная категория является инструментом фиксации значимости отдельного потока на трансструктуру в целом.

Подводя итоги, следует отметить, что приложение теории потоковых структур в качестве методологической базы при изучении специфики радикализма в молодежной среде современного Санкт-Петербурга и России, позволит не только раскрыть заявленную проблематику в новом свете, но и дополнить выбранный теоретический конструкт, как крайне перспективную социологическую познавательную модель.

–  –  –

В последнее время в отечественной научной литературе все чаще поднимается проблема культурных императивов, определяющих особенности хозяйственной деятельности в Росс. Проблема эта имеет не только теоретическое, но и важное практическое значение: сегодня уже мало кем оспаривается необходимость согласования формальных и неформальных институтов, организующих хозяйственное действие, и все чаще декларируется целесообразность «приближения» трудового законодательства к нормам традиционной трудовой этики.

Рассматривая оживление интереса к социально-трудовой проблематике как, безусловно, отрадное явление, мы, вместе с тем вынуждены констатировать, что формирование надежной теоретической базы для организации трудовых отношений, адекватных российскому культурному пространству, еще не завершено. Да иного и быть не может: при решении этой задачи социологи традиционно предпочитают применять объяснительные схемы, апеллирующие к трудовым ценностям протестантизма (Вебер) и иудаизма (Зомбарт) и явно не имеющие высокой эвристической ценности в условиях современной России. В то же время, «за кадром» остается анализ потенциала, заключенного в православной трудовой этике, который мог бы завершиться формированием значительно более адекватной и продуктивной модели развития нашей хозяйственной системы.

Впрочем, в таком невнимании большинства социологов к изучению православной трудовой этики нет ничего удивительного. Объяснение тому – существование устойчивого и явно недружественного восточноевропейской культуре мифа о регрессивности православной трудовой этики.

Рассматривая его в теоретическом аспекте, следует иметь в виду, что православие, в отличие от протестантизма, действительно в явном виде не декларировало высшей ценности трудовой деятельности. Так, православные клирики не рассматривали хозяйственную активность в качестве достаточного условия спасения и утверждали обязательность «сверхличных» [1, с. 184] целей труда, «высших… целей хозяйственной деятельности» [2, с. 3], поскольку, как считалось, сам по себе «труд суетен и не вменяется ни во что» [3, с. 275]. Разумеется, в подобном семантическом пространстве понятия частной инициативы и частного интереса, свободы в принятии хозяйственных решений не могли занимать центрального положения. Несложно увидеть, таким образом, отчего в общественном сознании России на протяжении длительного времени укоренялось «…презрение к мещанству, к …сосредоточенности на собственности, на земных благах»

[4, с. 49] и понять, почему нередкими бывали случаи, когда даже при совершении взаимных хозяйственных трансакций один контрагент мог только «втай¬не считаться с тайными расчетами получателя, т. е. удов¬летворять его требованиям, но делать вид, что не знает их» [5, с. 220].

В то же время известно, что православные императивы при переходе к индустриальному обществу в России сыграли определенную роль в формировании ценностно-нормативной среды, благоприятствующей развитию рыночной экономики.

Например, норма, запрещающая заниматься предпринимательской деятельностью, с середины XVIII века была упразднена даже в церковных законах, в которых предписание «отнюдь не торговать» стало применяться только по отношению «духовным людям беспоповских согласий, а также к рукоположенным священникам» [6, с. 49]. Важно, что при формировании модели восприятия предпринимательской деятельности церковь не ограничивалась нормотворческой функцией, но, используя свой авторитет, объясняла введение новых образцов поведения. Примером такого рода объяснений может служить максима епископа Михаила (Семенова), который, апеллируя к Иоанну Златоусту, в начале XX в. утверждал: «иные святые прославились нищетой, иные богатством …преданный Богу человек равно является добродетельным, находясь в богатстве и в бедности» [7, с.

22-24]. Подобные объяснения, очевидно, прямо выражали интересы деловых людей, поскольку были направлены на формирование у населения России монетарных ценностей и, следовательно, на конструировании комфортной для предпринимательской деятельности культурной среды.

Что из этого следует? Ровным счетом ничего. Ведь до сегодняшнего дня социология не выработала удовлетворительного объяснения того, как именно влияет та или иная этическая норма на хозяйственное действие в тех или иных условиях. А значит, мы не можем с уверенностью утверждать, оказывали ли нормы православной трудовой этики созидательное, или наоборот, деструктивное влияние на развитие российской экономики.

Рассматривая эмпиричекую обоснованность тезиса о «регрессивности»

православной трудовой этики, следует вспомнить не только об «извечной отсталости»

православной России, но и о ее достижениях. Например, широко известны достижения Древнего Киева и Новгородской республики в области образования и создания передовых для своего времени артефактов материальной культуры. Уместно вспомнить о прорывных достижениях в экономической, культурной и социальной сферах, полученных в ходе социально-экономической модернизации в России петровской эпохи и на рубеже IXX – XX веков. И конечно, не следует забывать о том, что православная Византия на протяжении более 5 веков (V – XI века) признавалась непререкаемым европейским лидером в экономической, политической, социальной, культурной и инновационной сферах. Достаточно сказать, что именно в византийских городах уже в VIII - IX веках возникает новый класс наемных работников – мистиев (мистатов), а отношения свободного найма рабочей силы получают столь широкое распространение, что находят свою легитимизацию на институциональном уровне (см. «Книгу эпарха»). И это более чем за 500 лет до того, как подобная проблема была актуализирована в западной Европе! Что из всего этого следует? Опять ничего. Наука не располагает убедительными эмпирическими данными, которые исчерпывающе подтверждали бы или, напротив, опровергали тезис о регрессивности православной трудовой этики. Тем самым, можно допустить, что утверждение о негативном влиянии, которое оказало православие на развитие хозяйства в России не имеет ни теоретических, ни эмпирических оснований.

И в тоже время этот этноцентрический миф, родившийся в результате теоретических спекуляций западной социологии, жив. К сожалению, он не был критически воспринят отдельными влиятельными представителями отечественного истеблишмента (в том числе и научного) и широко растиражирован. В результате тезис об отсталости православной трудовой этики, не будучи подвергнутым ни теоретической, ни эмпирической проверке, превратился в почти непререкаемую научную догму.

Разумеется, в условиях подобного символического насилия не всякий ученый рискнет браться за раскрытие этой явно «бесперспективной» темы исследования.

Мы же, со своей стороны, полагаем следующее.

В современной теоретической социологии до сих пор окончательно не 1.

решен вопрос о том, влияет ли религиозная трудовая этика на содержание и характер социально-трудовых отношений, и если да, то насколько сильным оказывается такое ее влияние в современных условиях.

Следование традиции, сложившейся в рамках классической социологии, 2.

требует не оставлять без внимания проблему религиозных императивов трудовой деятельности. При этом этноцентризм в решении данной проблемы не имеет перспектив;

наиболее конструктивные подходы к ее решению следует искать в рамках культурного релятивизма.

Православная трудовая этика до сих пор не рассматривалась в качестве 3.

предмета серьезного социологического анализа в отечественной социологии. Поэтому процесс ее исследования может оказаться весьма интересным, а применение его результатов способно принести несомненную практическую пользу. Наиболее актуальными направлениями исследования данной проблемы в нашей стране могут оказаться изучение норм православной трудовой этики, а также их связи с формальными институтами, регламентирующими социально-трудовые отношения в России.

–  –  –

С распадом СССР появляются новые формы постсоветской научной солидарности.

Демократический транзит мог затронуть и затронул не только собственно исторические и политологические штудии, но и так называемые cultural studies. Гуманитарные науки в широком смысле представляют интерес с точки зрения понимания того, каким образом российская исследовательская традиция пытается перенимать западный опыт. Один из современных отечественных исследователей cultural studies М.В. Кирчанов соглашается с тем, что «культурные поиски» в России чаще ограничивается культурной антропологией, краеведением, как максимум – исследованием медийной культуры, на Западе дело обстоит иначе – зарубежные исследователи берут в качестве предмета исследования не принятые и поэтому широко не распространённые в отечественной науке срезы.

Рассмотрим то, каким образом выбор тех или иных сюжетов становится элементом социального исключения на российской исследовательской почве. Например, культура для взрослых как механизм социального исключения проявляется в том, что профессиональное сообщество так или иначе дестратифицирует исследователя, выбравшего путь изучения этого сегмента современной культуры. Вероятно, поэтому porn studies можно полагать субкультурой в исследовательском поле. Контркультурой эти исследования можно было бы считать, если бы Автором были затронуты ещё более маргинальные для отечественных cultural studies сюжеты, связанные с культурой для взрослых [8]. В подобном случае приходилось бы говорить даже не о девиации, а о делинквентной составляющей таких исследований, поскольку ссылки на порно-ресурсы (разрешённые в западном научном дискурсе) официально запрещены законом в РФ.

Однако М. Кирчанов сам себя подвергает остракизму и, возможно, в какой-то мере дестратификации, пытаясь апеллировать к ненормативным источникам: практика, однозначно вызывающая отторжение у русскоязычных коллег.

Язык как элемент культуры per se также может быть дестратифицирован:

литературный вариант неактуален (маргинален) для субъектов porn culture;

ненормативный – для зрителей / читателей. Язык порнокультуры поэтому оскорбителен для реципиентов подобных исследований, как для читателей, так и для рецензентов Автора. Может ли язык быть оскорблением для участников порноиндустрии? Вероятно, для более взрослого поколения порноактёров ответ может быть утвердительным, для современных же участников едва ли: порно не искусство в классическом понимании, оно массово по природе – и поэтому утилитарно, подобно самой ненормативной лексике.

Однако использования ресурсов устной и письменной речи, на наш взгляд, – выражение игровой потребности человека, более высокой по сравнению с базовыми. Культура для взрослых – отображение потребности в удовольствии (принцип удовольствия Фрейда) и/или коммуникации, а в современном смысле – потребности вовлечённости и присутствия (вуайеризм). С точки зрения социального заказа культура порно индивидуальна, так как создаётся для социального заказчика и самим социальным заказчиком – массовость ей придаёт именно множество заказчиков и подзаказных (исполнителей). Запрет на исследования такого рода в российской науке реализуется посредством механизмов социального исключения. По М. Фуко, именно запрет выступает процедурой исключения [6,С.267; 3], и Автор, памятуя об этом, не снимает с себя ответственности в профессиональной маргинализации и обвинениях в квазиисследовательской деятельности, что ещё раз может подтверждать то, что проект porn studies становится для М. Кирчанова контркультурным проектом.

Есть ли корреляция между повышением и понижением статуса учёного и изучением им тех или иных сторон культуры для взрослых? Проблема с поисками рецензента [4] говорит о снижении статуса исследователя и выбранной темы, а также о социальном (профессиональном) контроле за подобной деятельностью, и строгость научного дискурса не всегда спасает ситуацию. Возможно даже применение неформальных санкций по отношению к учёному: отказ от сотрудничества, порицание и забвение. Статус, по нашему убеждению, выше у того, кто навязывает культурные коды – то, что стоит изучать; такие лица (или инстанции), реализуя властные полномочия, диктуют свою волю остальному сообществу. Может ли культура для взрослых содержать переносные смыслы, подобно другим видам искусства? На наш взгляд, метафоры здесь едва ли возможны. «Барочное исполнение» сюжетов (по Ж. Бодрийяру) [1,С. 127-128] может говорить о бесцельности этого среза культуры с точки зрения его вклада в историю. Это не культура рефлексии, а культура действия, и это снижает её ценность и статус, тем не менее Автор пытается рефлексировать, и в круг его дискурсивных практик входят преимущественно нейтральные по сравнению с западными коллегами сюжеты [7,8,9], что свидетельствует о девиантном поведении – с точки зрения отечественных учёных, нормативными такие практики становятся в сравнении с некоторыми трендами в porn studies зарубежных коллег.

Автор пытается создать собственный профиль стратификации, исследуя актрис и тех, кто снимает подобные фильмы. Кто же выше по мнению автора по этой воображаемой социальной лестнице? Тот, кто режиссирует порноролик (активные субъекты действия); ниже стоят те, кто обслуживает постановку и съёмку (операторы, гримёры и пр.) – и в самом низу профиля размещены собственно актрисы как пассивные исполнители (объекты). Гипотетически, этот профиль стратификации верен не всегда: в случаях, когда одно лицо выступает и как актёр, и как постановщик, и как режиссёр.

Порнопрактики могут ресоциализировать актрис в смысле получения ими нового набора поведенческих практик и десоциализировать в смысле исключения из обыденной жизни.

Можно, кроме того, рассматривать культуру для взрослых как широкое поле для исследования более частных сюжетов: порнографии и порно как такового.

Представляется, что профили социальной стратификации здесь будут разными – в первом случае речь идёт о культуре машинописного текста, во втором – об аудиовизуальном ряде.

Порнографические материалы подвергались исключению из повседневных практик, т.е.

были доступны не для всех – в какой-то мере их можно называть (де)элитарными:

элитарными – поскольку запрет ограничивает ознакомление, и найти и прочитать такие материалы само по себе могло расцениваться как девиация, деэлитарными, маргинальными - в связи с исключением из официального литературного (и научного) дискурса. Порноролики доступны для всех – это показать снижения статуса материала.

Следует ли считать текстом аудиовизуальный ряд? С точки зрения исследователя, текстом можно назвать всё, что связано с процессом исследования. Однако М. Кирчанов обходит стороной такие аспекты porn studies, как hard porn и soft porn, вероятно, оставляя данные сюжеты для последующих научных штудий. VHS-кассеты, первоначально носители сведений о porn culture, по признанию самого Автора, умирающий (или уже умерший) жанр порно, что также повлияло на восприятие и исключение из профиля стратификации отдельных действующих лиц и соответственно его определённую трансформацию.

По-видимому, следует признать, что диалог исследовательских культур и практик cultural studies на российской научной почве пока не состоялся. На наш взгляд, в настоящее время осуществляется ограниченная межкультурная коммуникация исследователей, касающаяся как исследований культуры для взрослых, так и в целом cultural studies. Постсоциализация учёного-исследователя порно(графии) может принимать сложнопрогнозируемые координаты и иметь неоднозначные результаты, вплоть до социального (профессионального) исключения и забвения. Диада «исследователь – предмет исследования» может трансформироваться в оппозицию, что негативно отразится на статусе как самого российского исследователя, так и на статусе сюжетов, им изучаемых. Фактически осознанное стремление Автора быть одиноким, исключительным представляет социальные риски для него самого и научного сообщества

– (талантливых) одиночек недолюбливают. Автор, реализуя на практике желание преодолеть постимпериализм и посттоталитаризм в науке, сам себя отдаляет от отдельных сегментов гуманитарной науки. Инерция мышления для него не характерна: исследуя то, что не принято исследовать в отечественном дискурсе, М. Кирчанов как бы стремится примкнуть не к своему, а к чужому научному полю, продемонстрировать индивидуализм и независимость от научной традиции, взрастившей его самого.

Культура для взрослых в широком смысле – это не культура рефлексии, а Автор, пытаясь размышлять на заданную тему, вызывает ещё большее отторжение в научных кругах. Порно(графия) с точки зрения вовлечённости указывает на одиночество его участников, и Автор по-видимому испытывая подобное глубинное одиночество, интуитивно близок к выявлению одиночества у других, первоначально его как бы притягивает культура одиночества, а затем собственно porn studies. Порно не предназначено для долгоживучести, и можно предположить, что монография М.Кирчанова написана им для самого себя (он, по-видимому, бессознательно понимает это). Памятуя о том, что «…визуальная сторона жизни становится наиболее значимой в современном мире» [7,С.133], и относительно небольшой объём, и оформление книги могут так или иначе подтверждать это. Возможно, Автор как сторонний наблюдатель этих событий лишь освящает то, что есть по факту, не пытаясь попутно рефлексировать над будущим porn studies, например, как выглядела бы книга, написанная в других исследовательских рамках. Возможно, это не имеет значения для него, и с определённой долей уверенности можно утверждать, что практика porn studies в будущем станет обыденной, поскольку исследовательские «традиции долго формируются и… быстро разрушаются» [2,С.90]. Однако культурное (вос)производство porn studies как таковое влечёт за собой репутационные риски для исследователя и поэтому в ближайшее время возможно в узких, имманентных отечественной исследовательской традиции, рамках (например, выбор сюжетов, приемлемых для самого исследователя по тем или иным соображениям морального плана. В личной беседе Автор, обсуждая некий маргинальный срез porn studies, подтвердил данный тезис, указав, что «я не настолько постмодернист»).

Порно(графия) утилитарна; утилитарной становится и практика её изучения.

Могут ли porn studies стать деутилитарными и что для этого нужно? Прежде всего, вывести этот пласт культуры из исследовательской «тени». Таким образом, тезис «запретный плод сладок» потеряет свою актуальность, и девиация от науки станет привычной практикой для отечественного сегмента гуманитарных штудий, способствуя переосмыслению отдельных, не распространённых ранее, тем. Кроме того, более строгое смысловое разграничение терминов adult culture и porn culture, корректное введение их в научный оборот и, соответственно, грамотное использование понятий adult studies и porn studies в отечественных исследованиях может демаргинализировать соответствующие разработки. На наш взгляд, представлять эти сюжеты как «культуру упадка» не совсем правильно по причине именно не(достаточно)выявленного исследовательского потенциала данных тем.

–  –  –

*Исследование выполнено в рамках научно-исследовательского проекта «Жизненный мир верующих: теоретико-методологические аспекты исследования индивидуальной духовности и религиозности» (Грант Президента РФ. Конкурс 2015 года по государственной поддержке молодых российских ученых-кандидатов наук. № МКВ современной России социологами фиксируется высокий уровень религиозной самоидентификации россиян с православием. Так, по данным Фонда «Общественное мнение» в 1997 году 52% россиян считали себя православными [1]. Это число достигло максимума - 72% в марте 2012 г., согласно же опросу, проведенному в мае 2014 г., составило 68%. При этом сохраняется относительно низкий уровень религиозного участия: 21% опрошенных (от общего числа исповедующих христианские религии) «практически никогда не посещают церковь», 61% «практически никогда не причащались», 58% никогда не читали Библию [там же]. Эта особенность российской религиозности хорошо наблюдается и на данных международного проекта World Values Survey (WVS), результаты которого дополняют картину. Согласно 6 раунду WVS (2010г.), в РФ число людей, считающих себя православными, составило 63% [2]. Верят в Бога и считают себя религиозными людьми (из числа православных) – 81%. Таким образом, почти в каждом пятом случае самоиндентификация человека с православием не предполагает веру в Бога и соотнесение себя с религиозными людьми. Это обнаружение ставит под вопрос валидность некоторых традиционных для изучения религиозности методик, в которых самоидентификация человека с той или иной религией предполагает отнесение его в группу верующих (пусть даже слабую).

Для изучения православной религиозности наиболее распространенным попрежнему остается В-индекс (индекс воцерковленности), предложенный В.Ф. Чесноковой [3]. В исследованиях, которые опираются на данную методику, обращает на себя внимание тот факт, что наиболее сильные группы верующих (по показателям религиозного поведения) оказываются сильно подвержены оккультным воззрениям [4, 5].

В этой связи возникает вполне правомерный вопрос: адекватен ли имеющийся методический инструментарий для изучения актуальных процессов в современной духовной жизни?

В-индекс, безусловно, является компактным, удобным и апробированным инструментом, который охватывает основные аспекты религиозной практики, наиболее существенные для «православного образа жизни» и, следовательно, показательные для определения степени воцерковленности. В то же время данная методика имеет и слабые стороны – принцип формирования групп по степени религиозности. Напомним, что Виндекс строится на пяти переменных: «частота посещения храма», «частота Причащения», «регулярность чтения текстов Священного Писания», «форма молитвы» и «пост» [3, с.

19]. Каждая переменная изменяется по порядковой шкале, имеющей пять градаций. На основе этих шкал строятся пять групп по степени воцерковленности. Следует отметить, что группирование происходит по принципу «сильного ответа»: принадлежность группе определяется максимальным значением любой из пяти шкал.

Можно предположить, что ужесточение критерия отнесения респондентов к сильным группам, позволит выявить более контрастные группы верующих. Поэтому важной задачей является определение оптимального способа группирования, который позволит выявить сильную группу верующих на основе переменных, отражающих особенности религиозного поведения, для которой девиации в области религиозного сознания (убеждений и знаний) будут минимальны. Необходимость корреляции между практикой и сознанием – не только теоретическая гипотеза, а существенный компонент религиозной вовлеченности.

Альтернативный способ группирования на основе шкал В-индекса предложен С.Д.

Лебедевым и В.В. Сухоруковым, который заключается в выделении групп по принципу минимизации среднеквадратических отклонений [6].

Эмпирическую базу исследования составили материалы анкетного опроса, в котором приняли участие 154 респондента, относящих себя к Православию и являющихся прихожанами ряда петербургских храмов.

С помощью В-индекса и способа, основанного на минимизации среднеквадратического отклонения, было осуществлено два варианта разделения массива на группы. Размер первой группы (самой сильной) при использовании В-индекса и критерия минимизации среднеквадратического отклонения составил соответственно 146 и

76. При сопоставлении этих двух способов группирования во втором случае заметно плавное перемещение слабых групп на одну позицию вниз и более равномерное погрупповое распределение. Сопряжение этих двух шкал с другими переменными показало, что В-индекс пропускает в наиболее сильные группы респондентов, чьё мировоззрение не совпадает с христианским миропониманием. Так, в первой группе, выделенной на основе В-индекса, появляется определенная доля респондентов, отрицающих те или иные вероучительные положения: творение мира Богом, существование рая, существование ада. В ней же наблюдается относительно большое число людей, выбравших ответ «не знаю».

Принципиально иная картина наблюдается в первых двух наиболее сильных группах, выделенных на основе минимизации среднеквадратического отклонения:

респонденты, отрицающие основные догматы, оказались только в слабых группах – третьей, четвертой и пятой. Та же тенденция перемещения респондентов из сильных групп в слабые наблюдается и в случае недостаточного знания ими Символа веры. Можно утверждать, что в третьей группе, которая по В-индексу соответствует «начинающим», вполне естественно наблюдать случаи «отклоняющихся» религиозных убеждений и знаний.

При сопоставлении сильных групп верующих, выделенных на основе В-индекса и минимизации среднеквадратического отклонения, во втором случае выявлен более высокий уровень показателей, касающихся знания церковнославянского языка, понимания данного языка на слух, значимости христианских ценностей и среднего числа послушаний, приходящегося на респондента. Второй способ группирования также минимизирует вероятность практики чтения астрологических прогнозов в сильных группах.

Полученные результаты свидетельствуют, что шкалы В-индекса и их градация являются вполне адекватным инструментарием для изучения православной религиозности. Мы полагаем, что имеется безусловная связь между пятью переменными, используемыми в В-индексе, которые отражают христианский образ жизни, и переменными, характеризующими особенности религиозных знаний и убеждений.

Высокий уровень выявляемых в массовых опросах оккультных умонастроений в сильных группах верующих является артефактом, порожденным некорректным способом группирования. Безусловно, даже при оптимальном способе группирования в сильных группах верующих будет наблюдаться относительно незначительный уровень девиаций, не позволяющий утверждать, что самыми суеверными являются церковные люди.

–  –  –

Сегодня феномен коллективной исторической памяти представляет всё больший интерес для специалистов в разных областях знаний. Описанный, еще в 1925 году М.

Хальбваксом в книге «Социальные рамки памяти»[1] и забытый на некоторое время, он снова становится объектом исследований в 1960-80е годы и по сегодняшний день успешно продолжает удерживать фокус внимания ведущих западных ученых.

Возобновление интереса к исторической памяти можно связать с мощнейшими социально-политическими трансформациями, произошедшими по окончанию Второй Мировой войны, а также после распада Советского Союза. Но и в наши дни происходит целый ряд геополитических событий – цветные революции в странах арабского мира, Евромайдан и др., дестабилизирующие политическую обстановку и влекущие за собой необходимость перестройки большинства институтов, что невозможно без апелляции к коллективной исторической памяти. Именно коллективная историческая память, которая, безусловно, становится объектом многократно усилившейся в последние года пропаганды, в данный момент становится крайне интересным объектом для изучения.

По очевидным политическим и социальным причинам, в России интерес к изучению исторической памяти появляется только в 1990-е годы. Стремительная смена политического устройства страны, происходившая в это время, повлекла за собой изменения в различных сферах общественной жизни, в том числе запустила процессы переосмысления своего исторического прошлого (или же реинтерпретации прошлого в провластном ключе), трансформации идеологической парадигмы. В подобным условиях социолог может зафиксировать дуализм между «советской» и «постсоветской» картиной мира, а возможно и выделить переходным вариант – «трансформационную». Таким образом, в качестве одного из актуальных направлений исследования исторической памяти в России можно выделить сравнительные исследования, связанные с изучением нескольких поколений, а именно их представлений и взглядов на масштабные исторические события, отношения к историческим личностям.

С другой стороны, как уже было упомянуто выше, коллективная историческая память является объектом пропаганды.. В связи с этим, представляет особый интерес анализ и исследование факторов формирования и управления коллективной исторической памятью. К таким факторам можно отнести школьное образование (в особенности проект единого учебника по истории), медийные и многотиражные СМИ и т.д. В частности, анализируя государственную (а в некоторых случаях и оппозиционную) историческую политику, мы можем реконструировать «идеальный тип» провластной или же оппозиционной исторической картины.

Очевидно, что подобные исследования не могут проводится в монопарадигмальном векторе. Мы считаем, что столько сложный анализ, затрагивающий как общественное мнение, так и медийное пространство, а также работающий с историческими данными может быть проведён исключительно на междисциплинарной основе, с участием социологов, историков и политологов.

–  –  –

Лингвистический поворот способствовал тому, что социологи заимствовали языковедческую терминологию для нужд рефлексии собственной теории. В частности, признание получило представление о том, что теоретическая работа имеет метафорические основания. Сегодня легитимно рассуждать о том, какие типы метафор, (например, визуальные или невизуальные) больше подходят для конструирования предмета социологии как дисциплины [5, P. 22], а также о том, какие метафоры лежат в основании конкретного прикладного исследования [2].

Признание фигуративных оснований теоретической работы протекало в общественных науках неравномерно. В авангарде оказались историки. Первым заметным шагом на этом пути стала попытка Хейдена Уайта стереть привычное различение научного и художественного текста. В своем opus magnum, Метаистория [6], он анализирует тексты историков и философов истории XIX в. как если бы они были романами. И уже там использует более сложный инструментарий анализа, чем тот, которым пользуются социологи сегодня. В арсенале Уайта не только метафора, но и три других тропа, метонимия, синекдоха и ирония. Однако историки не только были первыми среди общественных наук, кто заговорил о своих фигуративных основаниях, не только теми, кто предложил самый развернутый инструментарий тропологического анализа.

Историки оказались первыми и в критике самой идеи фигуративных оснований. Критике, которая затрагивает все дисциплины, говорящие о своих метафорических основаниях, в том числе социологию.

Голландский философ Фрэнк Анкерсмит показал [4], что основным свойством метафоры (и других тропов в системе Уайта) является превращение незнакомого в знакомое, её (и их) когнитивной функцией является приспособление мира к познающему субъекту («проблема Анкерсмита»). Заостряя тезис Анкерсмита, можно сказать, что фигуративные основания позволяют нам редуцировать неизвестное к уровню нашего невежества, не более того. Иными словами, социологи, обсуждающие базовые метафоры для эмпирического исследования или конструирования предмета своей дисциплины, скорее избегает мышления, чем выполняют интеллектуальную работу. Поэтому критика, сформулированная историками, требует ответа в том числе и от социологов.

Подходящим ответом на критику Анкерсмита является расширение арсенала инструментов рефлексии социальной теории, в частности за счет привлечения концепта метонимии в дополнение к уже признанной метафоре. Критика Анкерсмита будет преодолена, если метафора и метонимия будут пониматься в традиции, заложенной Романом Якобсоном, как два полюса лингвистического поведения [3]. Поскольку мы заимствуем лингвистические термины для эпистемологии ческой работы, в нашем случае речь будет идти о двух полюсах теоретизирования.

Предположить, что обращение к различению Якобсона поможет разрешить проблему Анкерсмита, заставляет следующее: отказ от диады Якобсона является условием возможности постановки проблемы Анкерсмита.

Критика Анкерсмита может быть сжато представлена в виде следующего силлогизма:

Все тропы в системе Уайта представляют собой четыре способа выполнения (1) одной и той же когнитивной функции – префигурации изначально хаотичного поля данных, превращения незнакомого в знакомое.

Между тропами нет разрывов и противопоставлений, они взаимозаменяемы (2) и способны переходить друг в друга, охватывая собой всю сферу языка.

Следовательно, если мы хотим получить доступ к незнакомому, нам (3) необходимо вырваться из «тюрьмы языка» в иную сферу, такую, которая имеет разрыв со сферой языка, ту, где возможно выполнение иной когнитивной функции, не являющейся префигурацией. Такой сферой ля Анкерсмита становится сфера опыта (см. [1]).

Ключевым для постановки проблемы Анкерсмита является факт отсутствия разрывов межу тропами Уайта, их единство как разновидностей метафоры. Это единство стало возможным благодаря теоретическому решению Уайта, принятому в Метаистории.

Выбирая между традициями выделения разного числа тропов, Уайт следует за принятым со времен Ренессанса четвертичным делением (метафора, метонимия, синекдоха, ирония) и отмежёвывается от различения Якобсона, о чем прямо пишет в комментариях к соответствующему разделу. Обосновывает Уайт свое решение следующим образом [6, P.

31-32]: 1) метафора и метонимия у Якобсона связаны с разными типами текстов, поэзией и прозой соответственно, что противоречит ключевой идее Уайта: все тексты, прозаические и поэтические, научные и художественные, реалистические и основанные на фантазии, имеют фигуративные основания; 2) четвертичная система является более гибкой, чем диада.

Уайт стремится стереть различие между разными видами текстов (научным историческим текстом и историческим романом), акцентируя их сходство, диада Якобсона, напротив, подталкивает к подобным бинарным различениям. Если бы Уайт решился разделить тексты историков на метафорические и метонимические в духе Якобсона, для читателя, знакомого с привязкой одного из тропов к (художественной) поэзии, а другого к (реалистической) прозе, такая классификация означала бы, что кто-то из историков признан «более реалистичным».

Но это является почти синонимом к «более правдивым», «более близким к истине». Уайту удалось избежать этого риска. Однако выбранная им система различений по факту оказалась менее гибкой, чем схема Якобсона.

Метафора и метонимии Якобсона выполняют разные когнитивные функции. Все четыре тропа Уайта выполняют одну когнитивную функцию.

Отказ от диады Якобсона и сведение двух полярных тропов в одно, в разновидности метафоры, сделал возможным критику Анкерсмита. Разрабатывая собственной решение поставленной им проблемы – как возможно превращение знакомого в незнакомое в работе историка – Анкерсмит приходит к решению, которое можно охарактеризовать как повторное изобретение диады Якобсона. Опыт, описанный Анкерсмитом, имеет метонимичные характеристики. Он объединяет объекты по смежности [1, С. 277], что является сущностной характеристикой метонимии как способа связи, он позволяет конструировать новые контексты [1, С. 398], что входит в функцию метонимии Якобсона в ее аспекте контекстной композиции. Наконец, опыт у Анкерсмита абсолютно противопоставлен языку [1, С. 33] как это имеет место в полярной модели Якобсона.

Использование диады Якобсона как основания для рефлексии социальной теории позволило бы вывести обсуждение метафорических оснований социологии из-под огня философской критики и оставить за дискуссиями о базовых метафорах дисциплины и прикладных исследований статус дискуссий интеллектуальных. Однако это потребует от социологов дополнительной рефлексии собственных метонимических теоретических решений.

–  –  –

Начиная со второй половины «нулевых» в России все более последовательно реализуются политики, которые мы обозначаем как «официальный традиционализм». Его можно определить как систему официальных дискурсов, оперирующих концептами «традиционности», («традиционные ценности», «исторический опыт», отсылки к позиции официально признанных традиционными конфессий, «советский опыт») в интерпретации практически всех явлений общественной действительности — от внешней политики государства, до семейных и сексуальных практик. Отражением этих дискурсов являются изменения во всех сферах законодательства, нормотворчество, а так же как доктрины, так и повседневные преактики в сферах государственной социальной, молодежной, культурной, образовательной политики и общественного здоровья.

С нашей точки зрения, «официальный традициоализм» уже привел к серьезнейшей деформации всего поля отечественного социогуманитарного знания, и, не в последнюю очередь социологии и социальной психологии. Анализ совокупности официальных «традиционалистских» дискурсов показал невозможность обнаружить или синтезировать единую систему понятий и определений, а так же критериев отнесения тех или иных явлений к «традиционным» в позитивном смысле этого слова. Не поддается определению и то конкретное общество и исторический период, который может быть взят в качестве «идеальной модели» официального традиционализма. Ярким примером является один из наиболее обсуждаемых концептов «традиционная семья» и «традиционные семейные ценности». Ведь фактически единственным определяющим ее признаком отделения «традиционной» семьи от «нетрадиционной» становится гетеросексуальных характер отношений родителей — признак, с точки зрения религиозных концепций семьи совершенно периферийных (поскольку само собой разумеющийся).

К каким же негативным последствиям для социологического и, шире, социогуманитарного знания уже привел «официальный традиционализм»?

1.Прежде всего, происходит чрезвычайное сужение предметного поля отдельных социологических дисциплин. Прежде всего это касается таких предметных областей как социология семьи и гендера, социология религии, социология субкультур, социология молодежи, юридическая социология, социальная психология, социология культуры.

2.Дифференциация объектов исследования по оценочным признакам (пожалуй, самый яркий пример - «сектоведение»), что, в принципе исключает возможность анализа, а часто и научного описания того или иного социального явления, группы, института или процесса.

3. Еще большую тревогу вызывает исключение из социального и культурного дискурсов и числа объектов социального воздействия значительного большинства субкультур с альтернативными («нетрадиционными») гендерными, социальными, культурными и иными практиками. Напомним, что социолог и социальный психолог, работающий с ними теперь рискует не только исключением из академического сообщества, но и уголовным преследованием.

3.«Традиционализм» становится едва ли не обязательным требованием для участия в государственных или лояльных государству экспертных, академических и иных формирующих политики сообществах. Можно констатировать, что реальная экспертная деятельность во многих сферах фактически становится невозможной (в качестве примера приведем печально известные «экспертизы» по ст.282 УК РФ или экспертизы деятельности в сети интернет).



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 29 |
 

Похожие работы:

«УДК 316.3/ ББК 60. Ф 3 Ответственный редактор: Президент Ассоциации социологов Казахстана, доктор социологических наук, профессор М.М. Тажин Редакционная коллегия: Исполнительный директор Фонда Первого Президента РК Б.Б. Мухамеджанов (председатель) Доктор социологических наук, профессор С.Т. Сейдуманов Доктор социологических наук, профессор З.К. Шаукенова Доктор социологических наук, профессор Г.С. Абдирайымова Доктор социологических наук, доцент С.А. Коновалов Кандидат социологических наук...»

«Санкт-Петербургский государственный университет Факультет социологии Социологическое общество им. М.М.Ковалевского Четвертые Ковалевские чтения Материалы научно-практической конференции С.-Петербург, 12-13 ноября 2009 года Санкт-Петербург ББК 60.Редакционная коллегия: А.О.Бороноев, зав. кафедрой ф-та социологии СПбГУ, докт. филос. н., проф., Ю.В.Веселов, зав. кафедрой ф-та социологии СПбГУ, докт. экон. н., проф., В.Д.Виноградов, зав. кафедрой ф-та социологии СПбГУ, докт. социол. н., проф.,...»

«СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ КОНФЕРЕНЦИИ СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ КОНФЕРЕНЦИИ УДК 316. ББК 71.05 Д4 Издано по заказу Комитета по науке и высшей школе Редакционная коллегия: доктор социологических наук, профессор Я. А. Маргулян кандидат социологических наук, доцент Г. К. Пуринова кандидат филологических наук, доцент Е. М. Меркулова Диалог культур — 2010: наука в обществе знания: сборник научных трудов Д международной научно-практической конференции. — СПб.: Издательство Санкт-Петербургской академии...»

«МЕДВЕДЕВА К.С. НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ DOI: 10.14515/monitoring.2015.5.12 УДК 316.74:2(410) Правильная ссылка на статью: Медведева К.С. О социологии религии в Великобритании. Заметки с конференции // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2015. № 5. С. 177For citation: Medvedeva K.S. On sociology of religion in Great Britain. Conference notes // Monitoring of Public Opinion: Economic and Social Changes. 2015. № 5. P.177-182 К.С. МЕДВЕДЕВА О СОЦИОЛОГИИ РЕЛИГИИ...»

«IV МЕЖДУНАРОДНАЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «ПРОДОЛЖАЯ ГРУШИНА». Краткий обзор 27-28 февраля 2014 г. в Москве по инициативе Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), Фонда содействия изучению общественного мнения «Vox Populi» и Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС) состоялась Четвертая международная социологическая конференция «Продолжая Грушина». Конференция традиционно посвящена памяти выдающегося...»

«ФОНД ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН СОВЕТ МОЛОДЫХ УЧЕНЫХ ИННОВАЦИОННОЕ РАЗВИТИЕ И ВОСТРЕБОВАННОСТЬ НАУКИ В СОВРЕМЕННОМ КАЗАХСТАНЕ III Международная научная конференция Сборник статей (часть 1) Общественные и гуманитарные науки Алматы – 2009 УДК 001:37 ББК 72.4:74. И 6 ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР: МУХАМЕДЖАНОВ Б.Г. – Исполнительный директор ОФ «Фонд Первого Президента Республики Казахстан» АБДИРАЙЫМОВА Г.С. – Председатель Совета молодых ученых при Фонде Первого Президента, доктор...»

«НАЦИОНАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК БЕЛАРУСИ ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ АКАДЕМИИ НАУК БЕЛАРУСИ СОЦИАЛЬНОЕ ЗНАНИЕ И ПРОБЛЕМЫ КОНСОЛИДАЦИИ БЕЛОРУССКОГО ОБЩЕСТВА Материалы Международной научно-практической конференции г. Минск 17 – 18 ноября 2011 года Минск “Право и экономика” УДК 316.4(476)(082) ББК 60.524 (4 Беи)я431 С69 Рекомендовано к изданию Ученым Советом Института социологии НАН Беларуси Рецензенты: доктор философских наук, профессор Л.Е. Криштапович, доктор социологических наук, профессор...»

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М.В. ЛОМОНОСОВА СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ IX МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОРОКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ» ПРИОРИТЕТНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ СОЦИОЛОГИИ В XXI ВЕКЕ К 25-летию социологического образования в России СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА УДК ББК 60. С С65 IX Международная научная конференция «Сорокинские чтения»: Приоритетные направления развития социологии в XXI веке: К 25-летию социологического образования в России. Сборник...»

«У нас в гостях социологи республики Корея От редакции. Предлагаем нашим читателям познакомиться со статьями корейских коллег – в них содержится много интересного, познавательного, вплоть до возможного применения их выводов и предложений в нашей стране. История Института российских исследований (ИРИ) началась 13 января 1972 г., тогда при Университете иностранных языков Ханкук был основан Центр изучения СССР и стран Восточной Европы. Это было единственное научное учреждение, проводившее анализ...»

«Геннадий Вас а й сильевич Дыльнов е ло САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО Социологический факультет МАТЕРИАЛЫ МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ДЫЛЬНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ «РОССИЙСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ: СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ» 12 ФЕВРАЛЯ 2015 ГОДА ИЗДАТЕЛЬСТВО «САРАТОВСКИЙ ИСТОЧНИК» УДК 316.3 (470+571)(082) ББК 60.5 я43 М34 М 34 Материалы научно-практической конференции Дыльновские чтения «Российская идентичность: состояние и перспективы»: Саратов: Издательство...»

«V социологическая Грушинская конференция «БОЛЬШАЯ СОЦИОЛОГИЯ: расширение пространства данных» 12–13 марта 2015 г., МОСКВА МАТЕРИАЛЫ КОНФЕРЕНЦИИ СОЦИОЛОГИЯ И BIG DATA КОНЦЕПЦИЯ БАЗ ДАННЫХ И ОБЛАЧНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В Большакова Ю. М. СТРАТЕГИИ ПРОДВИЖЕНИЯ ИНТЕГРИРОВАННЫХ КОММУНИКАЦИЙ БИЗНЕСА Васянин М. С. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СОЦИОЛОГИИ И БОЛЬШИХ ДАННЫХ СЕТЕВОЙ ИНФОРМАЦИОННЫЙ РЕСУРС «ФОМОГРАФ»: ОТ Галицкий Е. Б. АНАЛИЗА ДАННЫХ ОПРОСА К НАКОПЛЕНИЮ ЗНАНИЙ О ГРУППАХ РЕСУРСНОЙ ТИПОЛОГИИ Дмитриев А. ЧТО ТАКОЕ...»

«Об итогах проведения секция «Социология» XXII Международной конференции студентов, аспирантов и молодых учёных «Ломоносов -2015» C 13 по 17 апреля 2015 года в Московском государственном университете имени М.В.Ломоносова в 22 раз проходила традиционная Международная научная конференция студентов, аспирантов и молодых ученых «Ломоносов». Основными целями конференции являются развитие творческой активности студентов, аспирантов и молодых ученых, привлечение их к решению актуальных задач...»

«Санкт-Петербургский государственный университет Факультет социологии Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова Социологический факультет Социологическое общество им. М.М.Ковалевского Российское общество социологов Сборник материалов IX Ковалевские чтения Социология и социологическое образование в России (к 25-летию социологического образования в России и Санкт-Петербургском государственном университете) 14-15 ноября 2014 года Санкт-Петербург ББК 60. УДК 31 Редакционная...»

«Российское общество социологов Министерство образования и науки Российской Федерации Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина ВОЙНА БЫЛА ПОЗАВЧЕРА. РОССИЙСКОЕ СТУДЕНЧЕСТВО О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ Материалы мониторинга «Современное российское студенчество о Великой Отечественной войне» Екатеринбург Издательство Уральского университета УДК 94(470)1941/1945: 303.425.6-057.875 ББК 63.3(2)622+60.542.15 В65 Редактор: Ю. Р. Вишневский, доктор социологических...»







 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.