WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |

«THE PHILOSOPHICAL AGE ALMANAC THE IDEA OF HISTORY IN RUSSIAN ENLIGHTENMENT St. Petersburg Санкт-Петербургское отделение Института человека РАН Санкт-Петербургский филиал Института ...»

-- [ Страница 5 ] --

Правительство — голова, которой должны повиноваться члены — подданные. Пример: Агесилай управлял лакедемонянами, как отец детьми.

Екатерина, следуя за Локком и Монтенем, совершенно игнорировала педагогические воззрения Руссо, который указывал на опасность игры тщеславием детей и отвергал награды и наказания в качестве воспитательных мер. Она считает полезной педагогической мерой соревнование. Таким образом Бецкой и Екатерина II примкнули не к современному им западному направлению, а к предшествующей ступени — взглядам Локка.

3) При Петре у нас увлекались Пуфендорфом, отжившим свой век на родине, переводили старомодные мольеровские пьесы, читали Эразма и Юста Липсия, и так это продолжалось до бесконечности. Ложный классицизм явился у нас тогда, когда на Западе он был совершенно расшатан, сатирическая журналистика опоздала на полвека, Шиллера и Гете стали у нас ценить, когда прошла добрая половина их деятельности; Байрона мы узнали лишь за несколько лет до его смерти. Насколько очевидною становится необходимость сравнительного изучения нашей литературы, настолько же ясно, что это сравнение должно, в большинстве случаев, сближать эпохи разновременные.

Алекс. Веселовский. Западное влияние в новейшей русской литературе.

М., 1883. С. 11.

ОБРАЗ

РЕЦИПИЕНТА ИСТОРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

В РУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

НАЧАЛА ХХ ВЕКА

–  –  –

Т еоретико-методологическое изучение специфики историографического дискурса, безусловно, является одной из наиболее интересных и, в то же время, значимых проблем современной исторической науки. Осознание этой специфики, впервые проявившейся в России в эпоху Просвещения, идущее параллельно с признанием важности языкового фактора для исторического исследования, происходит на рубеже XIX–XX веков в ситуации — и это далеко не случайно — кризиса исторического познания. При этом становление проблемы происходит не в одночасье, она вызревает исподволь под влиянием различных «внутренних» и «внешних» факторов. Дорефлексивный поиск формулировки, мучительное первое проговаривание проблемы, требуюА. В. Свешников щее напряженной интеллектуальной работы, фиксируется в самых различных проявлениях исторического познания.

Именно в качестве примера полемики, «неявно содержащей» обозначенную проблему, как представляется, вполне можно рассмотреть известную локальную историографическую ситуацию — споры вокруг работы Л. П. Карсавина «Основы средневековой религиозности XII–XIII веков, преимущественно в Италии». Опубликование в 1915 году, а затем и защита в качестве докторской диссертации этого исследования вызвало достаточно оживленную полемику среди историков. В обсуждении книги на страницах печати выступили И. М. Гревс, Н. И. Кареев, О. А. ДобиашРождественская, Д. Н. Егоров, П. М. Бицилли, И. В. Пузино, Э. Д. Гримма, известны так же устные отзывы А. Е. Преснякова и Н. П. Оттокара1. Многие рецензенты отмечали «художественность» книги, «образный и красочный язык»2, но с наибольшей силой языковой аспект проявился в рецензии Д. Н. Егорова, единственного оппонента, которому Карсавин счел необходимым публично ответить в печати. И этот ответ является ярким примером рефлексии над собственным творческим методом. Егоров считает, что работа является неудачной, поскольку «время синтеза еще не наступило», поскольку плодотворный синтез может следовать только за всесторонним анализом средневековой культуры, который еще далеко не завершен. Для демонстрации недостатков работы Карсавина Егоров предпринимает достаточно интересный интеллектуальный ход — он формирует основные замечания, отталкиваясь от опыта прочтения книги «простым читателем» и «читателем специалистом», то есть фактически вводит и берет за основу анализа фигуру имплицитного читателя текста, как индикатор коммунитивной стратегии. Таким образом, Егоров анализирует работу Карсавина именно как целостный текст. Уже в первом «режиме чтения» формулируются основные недостатки: тенденция текста к «самодавлению» — «Всюду своеобразные афоризмы, ничем не подкрепленные, высказанные с исключительной уверенностью; большинство из них является либо исходной Кареев Н. И. Общий «религиозный фонд» и индивидуацизация религии. // Русские записки.

1916. № 9; Пузино И. Некоторые заметки о книге Л. П. Карсавина «Основы средневековой религиозности...» // Исторические известия. М., 1916. № 1; Бицилли П. М. Салимбене... Одесса.

1916; Добиаш-Рождественская О. А. Религиозная психология средневековья в исследованиях русского ученого. // Русская мысль. 1916. № 4.; Каганович Б. С. Петербургская школа медиевистики в конце XIX — начале XX веков.

Автореферат диссертации... кандидата исторических наук. Л., 1986. С. 9.

2 Пузино И. В. Указ. соч. С. 94; см.: Добиаш-Рождественская О.А. Указ.соч.

точкой, либо переходом к дальнейшей цели заключений»3 — отсутствие полемики и пренебрежение автора к изучаемой эпохе, выражаемое в скрытой, а иногда и явной насмешке, которая часто выступает как аргумент для обоснования взглядов автора, а также в постоянной зацикленности внимания на «телесно-низовых» сторонах средневековой религиозности — «при исполнении … на первый план настойчиво выдвигаются болезненные случаи, крайности, порой непристойности … наклон к сексуальному более, чем излишен»4. Последнее, по мнению Егорова, имело место, но не относится к специфическим чертам средневековой религиозности, раскрывающим ее сущность. В целом, он довольно суров по отношению к Карсавину: «Автор не любит и не уважает изображенного им времени и систематически старается привить те же чувства и читателю, действуя всеми доступными средствами: вот почему возможно такое изобилие резкой патологии, вот почему еще больше изобилие разнородной насмешки … кончая едкой иронией и тяжеловесной буффонадой, для которой жертвуется даже изящество и отточенность языка»5.

Все высказанные замечания усиливаются при повторном режиме чтения — «чтении специалиста». Карсавин обвиняется в нарушении многих онтологических аксиом «исторического труда» («Такова аналогия о зависимости истории от источника, от суммы сохранившейся традиции; таково убеждение в немыслимости обратного соотношения зависимости традиции от доброй воли … интуиция не отрицает, и лишь … подчеркивает связывающее и направляющее значение наличного материала»6). Егоров указывает на нарочитую небрежность Карсавина в оформлении научного справочного аппарата, многочисленные «ошибки в цитациях», составив для примера таблицу ошибок в использовании Цезария Гейстербахского, неточности в переводе текста и терминов источника, игнорирование многих сюжетов и примеров, важных для содержательного раскрытия избранной темы исследования (например, Гвиберта Ножанского). Ограничив себя, Карсавин, по мнению Егорова, попал в зависимость от основного своего источника — новеллы. Соответственно, конструируемый Карсавиным мир — это универсум новеллы, «колоритный, но однобокий», и главный недостаток труда — это универсальные претензии этого частичного синтеза.

Егоров Д. Н. Средневековая религиозность и труд Л. П. Карсавина. // Исторические известия. 1916. № 2. С. 86.

<

–  –  –

За несколько лет до этого Егоров откликнулся в печати положительной рецензией на выход в свет первой книги Карсавина «История монашества в средние века». В этой рецензии в качестве важнейшего достоинства Егоров отмечает именно «нелитературность» и «прозрачность»7.

Карсавин в своем ответе Егорову, признавая определенные неточности, заявляет, что количество сделанных им ошибок вполне допустимо, а выбранная система оформления научно-справочного аппарата является очень удачной, «наиболее удобной для книги, преследующей цели, поставленные мною моим «Основам…». Я исходил из той мысли, что ценить каждый абзац этой книги необходимо в связи со всем в ней сказанным (от того и книга невелика), сказанное в отдельных абзацах со всем материалом, который автор счел нужным привести. Важны мне при этом не отдельные факты, приводимые мною … не случайные одеяния текстов … а совокупность приводимых мною показаний. Сознаем, что на критика и на читателя возлагается тяжелая работа, но зато после нее и тот, и другой едва ли сочтут мои афоризмы недосказанными»8. Кроме того, Карсавин говорит о том, что новеллы не являются ни единственным, ни доминирующим источником, и вновь указывает на «Очерки…» в качестве предварительной работы.

Таким образом, Карсавин принимает для рефлексии модель имплицитного читателя и указывает, что для адекватного восприятия им текста исследования тому предстоит выполнить «тяжелую работу», т. е. сознательно задается нетрадиционная коммуникативная стратегия, приводящая к формированию знаний определенного типа. Это знание «сущностного» уровня, которое не совпадают полностью ни с их эмпирическим проявлением, ни с их словесной формой выражения. В данном случае, безусловно фигурирует «атомарный» образ языка, который признается ущербным по отношению к отображаемой им реальности. Для того чтобы передать в высказывании «сущностный» уровень, «прозрачность» языка специально нарушается, он «замутняется». «Работа» читателя в данном случае сводится к интерпретации высказывания, которая определяется контекстом и абсолютно необходима для понимания смысла.

Фактически, без специальной маркировки, Карсавин пробует обосновать интеграцию символа в тексте исторического исследования. Но тогда становится совершенно бесполезной совершаемое во «Введении» к «основным» «работам понятий» — проговаривание, очерчивание, ограничение их содержания. Это момент очень большой важности. Рефлексия над уже наЕгоров Д. Н. Рецензия на кн. Карсавин Л. П. Монашество в средние века. // Русская мысль.

1912. № 9. С. 364–365.

Карсавин Л. П. Ответ Д. Н. Егорову. // Исторические известия. 1916. № 3–4. С. 141.

писанным текстом приводит к прочтению преодолению. Карсавин приближается к пониманию языка, сформулированному им в поздних философских работах. И это происходит в рамках историографической, т. е. изначально рефлективной полемики. И в этом случае важным фактором коммуникативной стратегии оказывается даже объем текста.

Продолжив полемику о «работе читателя», Д. Н. Егоров высказался с достаточно традиционных позиций, обвинив Карсавина в «принудительных, почти крепостных требованиях» к читателю: «И зачем, в конце концов это нужно? Обязан ли читатель делать то, что не хотел или не мог сделать автор! И следует ли от читателя требовать не только чтения, основательного штудирования, но и параллельного исследования, идущего дальше и глубже исследования автора! Ссылки на какие-то особые «заданные книги» так и остаются необъяснимыми, навряд ли помогут читательской беде. Я тоже очень высокого мнения о читателях, не исключая даже читателя специалиста, но всякая переоценка им должна иметь разумные границы»9. Изложение своей позиции в полемике Егоров завершает отсылкой к читателю: «Спокойно можно ждать, что скажет читатель»10. Однако фактически Егоров ставит читателя в такое же положение, в котором он оказывался в пространстве текста Карсавина. Читатель должен, рассмотрев аргументы ученых, самостоятельно разработать позицию, которая в этом случае окажется субъективно переживаемой истиной. Но эта внутренняя противоречивость собственной позиции ускользает от внимания Егорова.

Интуитивно отмечая разницу между изложением знания «как диктатом с позиций абсолютной истины», с властью над реципиентом и моделированием пространства, где читатель самостоятельно и свободно совершает процесс познания, Егоров, оставаясь в рамках классического «идеала науки», естественно отдает предпочтение первому. У Карсавина, как мы видим, текст исторического исследования совершенно сознательно превращается в «текст-письмо». Видение Карсавиным своего собственного исследования как «текста-письма» подчеркивается и его ответом на обвинение Егорова в «высокомерном отношении» к изучаемому явлению: «Что же касается до построений профессором Егоровым моего отношения к средневековью вообще и религиозности XII–XIII веков в частности … то пусть за меня отвечают мои Основы»11. Прием использования выразительного примера объективно работает на размывание диктата знания, насилия в тексте, осуществляемого с позиций обладания истиной. На освоЕгоров Д. Н. Ответ Л. П. Карсавину. // Исторические известия. 1916. № 3–4. С. 153.

–  –  –

Карсавин Л. П. Ответ… С. 146.

бождение читателя в рамках текста работает и включение эстетического кода, и подбор нарочито «развлекательных» примеров из текстов источников. У Карсавина фактически речь идет о формировании нового для научно-исторического текста неклассического образа знания — знанияпонимания, требующего определенных интеллектуальных, а порой и экзистенциальных усилий от реципиента.

Таким образом, мы видим, что предметом полемики является коммуникативная стратегия текста, задающая образ получаемого знания, и для каждого из участвующих в полемике ученых характерен свой подход к проблеме, правоту которого он готов отстаивать.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

В ПРЕДСТАВЛЕНИИ

М. Т. КАЧЕНОВСКОГО И ЕГО УЧЕНИКОВ

–  –  –

Н ачало XIX в. в российском обществе было ознаменовано всплеском интереса к истории. Экспедиции Строева и Калайдовича, работа археографической комиссии дали массу нового материала, который требовал переработки. Написанные в XVIII в. труды Татищева, Ломоносова, Болтина, Щербатова не удовлетворяли требованиям научности, представляя собой либо набор выписок из летописей, либо превосходные образцы тенденциозной «прагматической» истории. Н. М. Карамзин в одном из писем писал: «…больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей «Российской истории», т. е. писанной с философским умом, с критикой, с благородным красноречием»1. Однако и сам Историограф был далеко небезупречен в требованиях научности и объективности. Его двенадцатитомный © Ю. В. Евдошенко Цит. по: Коялович М. О. История русского самосознания. Минск, 1997. С. 191.

труд, встреченный восторгом просвещенной общественности, был неоднозначно оценен в кругу специалистов-историков. Проявивший себя новатором в области литературы, автор «Бедной Лизы» и на историю смотрел как на область смежную с фантазией и риторикой. «Его призвание было не историческое, еще менее критическое, в ученом смысле слова Карамзин родился литератором, резчиком на языке», — так оценивал Карамзина его младший современник и коллега2.

Слабость собственной философской традиции в России конца XVIII в.

наложила свой особенный отпечаток на историков первой половины XIX в. Свои исследования они, исходя из научных представлений своего времени, строили, как правило, в соответствии с философско-историческими взглядами европейских мыслителей. Принимаемые или отвергаемые, эти взгляды служили своеобразным органоном российской исторической науки. И это позволяет рассматривать российскую историографию в рамках западноевропейских парадигм.

Одним из первых, кто попытался использовать появившийся на основе идей Просвещения взгляд на историю как на объективный процесс, был М. Т. Каченовский, профессор Московского университета, редактор «Вестника Европы».

Являясь доктором философии, М. Т. Каченовский, тем не менее, мало уделял внимания чисто философской проблематике. Вся его ученая деятельность теснейшим образом связана с исторической наукой. По этой причине и онтологическая и гносеологическая база его воззрений на исторический процесс выявляется в его работах по истории либо в полемических заметках и рецензиях его журнала. Успешная преподавательская деятельность позволила ему вырастить плеяду учеников, статьи которых также выражают взгляды учителя (о чем говорили и сам Каченовский, и авторы этих статей).

Отдавая дань своему времени, М. Т. Каченовский стоял на деистических позициях, признавая мир плодом «деяния Всемогущего». Однако, это не мешало ему говорить об объективности законов Природы, которые он призывал не путать с «вечными законами разума»3. В гносеологии М. Т.

Каченовский был сторонником эмпиризма и сенсуализма, считая, что «рассмотрение души, отдельной от чувств ведет к идеализму; логический же вред его состоит в том, что от состояния мечтательного и невозможноНадеждин Н. И. Об исторических трудах в России // Библиотека для чтения. 1837. Т. XX.

С. 108.

Вестник Европы, 1820. № 1. С. 41.

го выводятся заключения о естественном и действительном состоянии»4.

Защищая от полемических выпадов статью Снядецкого «О философии», опубликованную в его журнале и «восстающую против Канта и его приверженцев», редактор «Вестника Европы» сам отвергает априоризм в познании, говоря, что невозможно «получить понятия первоначальные, особенные … без помощи чувств»5. Последующий спад влияния идей Каченовского на молодое поколение тридцатых годов, штудирующее классиков немецкого романтизма, во многом связан с неприятием профессором идей немецкой классической философии.

Признавая божественное начало Истории, М. Т. Каченовский отвергал провиденциализм, оставляя «перспективу Истории» независимой от теодицеи. «История, — писал он, — есть цепь великих происшествий: начало ее в руках Вседержителя, конец у пределов мироздания. Каждое происшествие в связи с предыдущим и последующим; каждое имеет свою причину и свои следствия. Событий отдельных нет в Природе»6.

Свойственное Просвещению отсутствие разделения природного и социального давало возможность столь же абсолютно предполагать силу и значимость законов исторических, на которые неоднократно ссылается сам учитель и его ученики, также, как и законов естественных. Именно нахождение «общих законов, по которым развивалось человечество», было, по их мнению, назначением деятельности историка7. Вера в существование этих законов отчетливо прослеживается в статьях историков этого направления, но определить природу исторических законов, как ее представляли «скептики», очень трудно. Отказавшись от влияния Божественного промысла на Историю, М. Т. Каченовский и его ученики были далеки от «монистического взгляда на историю». Судя по их работам развитие истории обуславливалось множеством факторов.

Результатом действия исторической закономерности, по их мнению, являются «всеобщие события, которые имели решительное влияние на образование всеобщей жизни человеческой, события, из коих виден и общий дух времени и те общие законы, по коим развивается жизнь человечества»8.

В российской истории одним из таких событий было возвышение Москвы. Н. Станкевич, будущий основатель философского кружка, написав

–  –  –

Вестник Европы, 1829. № 15. С. 279.

Строев С. М. О недостоверности древнерусской истории и ложности мнения касательно древности русских летописей. СПб., 1834. С. 28.

Строев С. М. О пользе изучения Российской истории в связи со Всеобщей // Ученые записки Имп. Московского университета. 1833. № 7. С. 66.

ший статью об этом периоде, выделял четыре главные причины этого события: географический фактор, внешнеполитический (нашествие монголов), идеологический (пребывание в Москве митрополита), и субъективный («характер, политика и внешние отношения Московских Князей»)9.

Требования объективности заставляли «скептиков» отдавать дань экономическому детерминизму в его примитивной форме. Так, говоря о значении крестовых походов для Европы, С. М. Строев пишет: «Таким образом различные обстоятельства, приуготовленные войсками крестоносцев, открыли новые источники богатства, которые вместе с учреждениями, в то же время, общин или политических корпораций, и с приобретением муниципального права, способствовали к установлению, на прочном основании, независимости и свободы торговых городов Италии»10. Он вторит своему учителю, который писал, что «торговля, благоприятство правителей были главными причинами возвышения городов на степень значительную»11. Вероятно, что отсутствие прочной органической связи между онтологией и философско-историческими взглядами, свойственными более зрелым философским системам, проявились именно в проблематике закономерностей исторического процесса. Но этот недостаток позволял избегать, пусть на словах, в теории, жесткого, механистического детерминизма. Пытаясь выводить законы исторического развития, Н. Станкевич пишет, что «закон сей, являясь в событиях, принимает бесчисленные видоизменения от времени, места, обстоятельств и потому он всегда останется новым богатым предметом для наблюдений историков»12.

Выработав смутное представление о характере исторических законов, М. Т. Каченовский и его последователи затрагивают ключевую для историософии XIX в. проблему соотношения западноевропейской истории и истории российской. В представлениях этих историков и история европейских государств и история России являются частными, составляя единый процесс «Всеобщей истории». По мнению С. М. Строева, «Всеобщая история слагается из происшествий частных, получивших свое начало в том или другом Государстве, среди того или другого народа»13.

«Всеобщая история должна быть представлением жизни всего человечества в ее действительности. По сему предметом Всеобщей истории служат такие события, которые имели непосредственное влияние на образоСтанкевич Н. О причинах постепенного возвышения Москвы до смерти Иоанна III // Ученые записки Имп. Московского университета, 1834. № 1. С. 42.

Строев С. М. О пользе... С. 461.

Каченовский М. Т. Мой взгляд на Русскую Правду // Вестник Европы, 1829. № 15. С. 184.

Станкевич Н. Указ. соч. С. 35.

Строев С. М. О пользе... С. 66.

вание всеобщей жизни человечества; в них, следовательно, является характер не одного какого-нибудь народа, государства и т. д., а дух всего человечества», — определяет С. М. Строев. Далее он продолжает: «Но таковые события бывают результатом многих других частных происшествий»14.

Являясь учеником А. Шлецера, о чем сам часто писал и которого не раз защищал от германофобов, М. Т. Каченовский воспринял его взгляд на единство исторического процесса. Он, вслед за Шлецером, отвергавшим «национальность» истории, говорил, что невозможно ответить на вопросы русской истории, «не показав хода главнейших дел в нашей Европе, управлявших прочими событиями»15. Таким образом, М. Т. Каченовским и его учениками был преодолен антинаучный взгляд на историю России как на самостоятельный процесс «Богоизбранного народа». Ими отвергался как «европоцентризм», так и «славяноцентризм», выражавшиеся в признании исключительности «носителя» и «двигателя» истории в лице того или иного народа.

Исходи из идеи общности развития всех народов, историки «скептического» направления строили периодизацию исторического процесса.

Историческая литература XVIII в. оставила после себя определенную схему истории, так или иначе, разделяемую всеми историками. Российская история делилась на три периода. Первый начинался с прихода славян в Русь из Вандалии и заканчивался смертью Мстислава сына Мономаха. Это время наследственной монархии, управляемой единовластными государями. Второй период — от смерти Мстислава до вокняжения Ивана III. Третий — с Ивана III. Прикладная цель этой схемы ясна. Она выражается словами одного из историков того времени: «Из сего всяк может видеть, сколько монаршее правление государству нашему прочих полезнее, чрез которое богатство, сила и слава государства умножается, а через прочее умаляется и гибнет»16.

Совершенно другой, лишенной всякой назидательности, предстает периодизация М. Т. Каченовского. Поставив своим девизом сомнение и критику, он эволюцию народов связывал с их способностью достоверно отражать свою историю. Первый период — «баснословный», или «мифологический». «Каждое царство и каждый народ, до развития сил гражданских, имеют свой век баснословный. Смотрите на первое появление вех государств … увидите детскую колыбель их, лелеемую рассказами о таких

–  –  –

Каченовский М. Т. Мой взгляд... // Вестник Европы, 1829. № 14. С. 113.

Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 1898. С. 115.

же баснях и невероятностях, как и в мифах Греков и Римлян»17, — передает мысли учителя С. М. Строев. Далее он описывает признаки первобытного состояния народов, среди которых идолопоклонство, «отсутствие озаренности светом знаний». Априорно уверенный в обязательности «мифологического века», автор статьи сетует на то, что «мы еще доселе не имеем отдельного мифологического века с определенными границами»18.

С принятием Христианства и появлением письменности наступает следующий период истории. Это период «гражданской зрелости», для которого характерны сложившиеся формы быта, общественных отношений, существование государственного строя, развитие торговли, денежной системы, высокий уровень культуры. Появление этих элементов общественной жизни, причем в любом обществе, не только русском, рассматриваемые историки связывали с перениманием образцов от других народов.

Так, отвергая «норманнскую теорию», М. Т. Каченовский писал: «До сих пор мы любили искать в Скандинавии начала и законов своих и многих обычаев, как будто для того, чтобы в густой тьме полунощной скрыть свою недогадливость. Скандинавия сама подлежала внешнему влиянию.

Законы ее жителей, обычаи, вера, образованность гражданская, знания — все у них было принятое, как у нас и как у всех народов европейских, для которых существовала История»19.

Единственное существенное различие — это несовпадение начала исторического развития, асинхронность национальных история, связанная, в том числе и с географическим фактором. «Южные народы опережали в своем развитии северные», — такова мысль Каченовского, в продолжении которой он говорит, что «наш далекий Север представляет совершенно другую картину: обитатели его, неизнеженные климатом, проходят в первый раз долгое поприще национальной жизни; еще не достигли они до предела старости и гражданская история их начинается слишком поздно в сравнении с историей народов южных. За Рейном и Дунаем существовал уже гражданский порядок, когда Север покрыт был бродящими ордами пастухов, семействами рыбарей и звероловов»20.

Представления о третьем периоде истории, последнем, еще менее очерчены, так как сфера ученой деятельности М. Т. Каченовского ограничивалась первыми двумя периодами. Из его статей ясно, что этот этап истории Строев С. М. О скудости и сомнительности происшествий первого века нашей древней Истории от основания Государства до смерти Игоря, то есть до 945 года // Вестник Европы, 1830. № 15–16. С. 161–162.

–  –  –

Каченовский М. Т. Мой взгляд... // Вестник Европы, 1829. № 16. С. 278.

Каченовский М. Т. Мой взгляд... // Вестник Европы, 1829. № 15. С. 278–279.

связан с более высоким уровнем осознания народом самого себя. М. Т.

Каченовский определяет этот период как «критический», но его характеристики относятся более к познавательным способностям людей, чем к «гражданскому или политическому состоянию». Сердцевиной этого периода является идея объективности, но не исторического процесса, а исторического познания, освещение истории — именно это ставится в заслугу М. Т. Каченовскому позднейшей историографией.

«Историк не романист и не поэт эпический: он описывает истинные происшествия … он не волен увеличивать маловажных случаев, и опять не может оставить их без внимания, ежели входит в систему повествуемых событий», — писал М. Т. Каченовский. Цель истории (в смысле историографии), по его мнению, «доставить нам сведения о том, что было и каким образом было»21. В возникшей на страницах журналов полемике по поводу выхода «Истории государства Российского» М. Т. Каченовский не соглашается с обвинениями в «холодном беспристрастии», которые высказал Карамзин против Юма, а также он не соглашается с рассуждениями Историографа о том, что любовь к отечеству «оживляет повествование», дает кисти историков «жар, силу, прелесть». Возражая, М. Т. Каченовский пишет, что любовь к отечеству «есть священный долг гражданина, а беспристрастие же есть первый, непременный долг бытописателей». «Требую от историка, — продолжает автор, — чтобы он показывал людей такими точно, какими они действительно были, а полюблю-ли их или нет, одобрю-ли их мысли, их поступки или напротив — это уже до меня, не до него касается»22. Таким образом, представленная периодизация, при всей своей незавершенности, отражает исторический процесс как процесс прогрессивный, что соответствует идеям Просвещения.

Под влиянием идей Просвещения сложился новый взгляд на задачи историка. Он заставлял порывать с пиететом, который до этого питали историки XVIII в. к древним летописям. Этот взгляд заставлял критически подходить к любым историческим источникам, особенно к летописям. Почерпнув идеи Нибура о баснословном характере первых веков Римской истории, Каченовский развил их в исследованиях по истории России, соединив с методикой сравнительного анализа источников, предложенной А.

Шлецером. «Для науки нет ничего приличнее, как скептицизм, — писал М. Т. Каченовский, — не поверхностный и легкомысленный, но основанный на сравнении текстов, на критике свидетельств»23.

Каченовский М. Т. От Киевского жителя его другу // Вестник Европы 1819. № 5. С. 49–50.

–  –  –

Это развитие взглядов двух крупных историков позволило впервые проводить научно-исторические исследования на теоретической основе.

Безусловно, что эти протометод и прототеория находились еще в зачаточном состоянии. Являясь плодом «наивного» рационализма Просвещения, этот протометод помог выработке научного подхода к истории. Однако он не позволял еще критически взглянуть на саму теорию, представляя ее абсолютно истиной. По этой причине давление теории над фактами приводило «скептиков» М. Т. Каченовского к досадным промахам. Приоритет теории мешал им глубоко осмыслить методологию истории. Оппонентам, знакомым с достижениями современной философии, удавалось очень убедительно для современников критиковать новые взгляды на историю М. Т.

Каченовского и его учеников.

Взгляды этих историков на исторический процесс, как с философской, так и, собственно, с исторической точки зрения были далеко не безупречны и носили несколько фрагментарный характер. Тем не менее, они являлись передовыми для того времени. Это была первая попытка применения философии истории не в области политической, не в этической (что свойственно было российским интеллектуалам в XIX в.), а в области гуманитарных наук, как методологический фундамент. Работа М. Т. Каченовского строилась не во имя социальных идеалов, а «во имя истины».

Следует отметить, что новые взгляды на историю не остались достоянием лишь академической Среды. Воспоминания 30-х годов XIX в. (В. Г. Белинского, К. С. Аксакова, И. А. Гончарова, С. М. Соловьева) часто подчеркивают ту роль, которую играли лекции М. Т. Каченовского в формировании взглядов учащейся молодежи, которая впоследствии составила цвет российской интеллигенции. В лице М. Т. Каченовского российское Просвещение нашло преданного проводника своих идей: от их выработки до распространения среди масс.

«АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ»

В ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ

РОССИЙСКИЙ ВАРИАНТ

–  –  –

С оциально-антропологическая история, ставшая в свое время откровением для большинства отечественных специалистов, теряет сегодня налет модного направления. Оставлены в стороне попытки представить ее альтернативой истории событийной, в частности, политической (вполне объяснимые отсутствием навыков методологического плюрализма). Создавая систему рабочих методов, «обрастая» традициями, подвергаясь критике, социо-антропологическая история перестает быть в наших глазах панацеей, способной излечить отечественную науку от всех болезней, ей присущих, и утверждается в качестве варианта исторического исследования. Можно сказать, что антропологическое направление заняло свою нишу в российской историографии, и мы имеем возможность оценить этот феномен если не post factum, то хоИ. Л. Абрамчук тя бы в качестве становящегося и претендующего на индивидуальную историю.

Обращение исторической науки к «человеческим» проблемам — феномен интернациональный. «Антропологический поворот» начала века затронул в разное время практически все европейские исторические школы, являясь частью более широкого процесса «антропологизации» гуманитарного знания. Начавшийся на рубеже веков, он стал показателем и итогом некоторых сдвигов как в науке, так и общественном сознании. Эсхатологическое мироощущение «эпохи перелома» имело в своей основе не только разбитые упования на эру международной гармонии и экономическую стабильность, но и «кризис веры» в научный разум и рационализм. Наука, традиционно нацеленная на познание объективной реальности, окружающей человека, обладая точным знанием о множестве вещей и явлений, оказалась неспособной удовлетворить его моральные, этические потребности, подтвердить ценность его существования в качестве носителя культурных традиций, а не только как единицы биологического вида. Естественнонаучные объяснения проблем тела и души не только ни на шаг не приблизили к истине, но и вызвали агрессию молодого поколения, не желающего ставить себя на один уровень с растениями или животными.

Моральная ответственность за ситуацию легла прежде всего на гуманитарные науки, непосредственно связанные с «человеческим материалом».

Начавшаяся на рубеже веков их «антропологизация» может быть расценена, таким образом, как ответ на запросы общественного сознания.

Однако, ограничиваясь только данным объяснением, можно предельно упростить рассматриваемый процесс. Гуманитарные науки переживают «болезнь роста» — процесс автономизации. История осознает себя как наука, чьи принципы исследования отдельны от принципов и логики наук естественных. Давний спор между сторонниками тотального применения естественнонаучных моделей и их оппонентами, настаивающими на специфике научного исследования во всем, что связано с человеком и продуктами его деятельности, в том числе и историей, разрешается в пользу последних. Идет отмежевание от философии истории, процесс болезненный, уводящий зачастую к полному неприятию глобальных теоретических построений, но открывающий, вместе с тем, дорогу для развития аналитических методов. Человек в исследованиях антропологической ориентации становится существом, создающим символы, организующим мир вокруг себя в культурное пространство, отражающее прежде всего характеристики самого субъекта.

«Антропологический поворот» в исторической науке породил несколько национальных вариантов, самым ярким образцом которых стало французское движение за «новую историю». Российским представителем «антропологического поворота» можно без сомнения назвать Петербургскую школы медиевистики, или школу Гревса (по имени основателя — И. М.

Гревса), ставшую, наряду со школой «Анналов», одной из первых исследовательских групп, работающих в русле этого направления. Школу Гревса можно отнести к тем научным сообществам, которые при ближайшем рассмотрении вызывают вопрос: а была ли школа? Несмотря на то, что петербуржцы представляли из себя коллектив, связанный определенной общностью взглядов, совместной научной деятельностью, личными отношениями, они были далеки от единства, что вылилось практически в «конфликт поколений». 1916 год становится переломным в истории школы. Происходит разрыв с Л. П. Карсавиным, отошедшим от традиций и предоставившим на суд работу, скорее культурологическую, чем историческую, содержащую к тому же элементы историко-психологического исследования. Гревс не принял введение им абстрактных построений и абстрактных же терминов. Необходимость жертвуя частностями идти к обобщениям была не понята и сочтена за небрежное отношение к историческому материалу. Сторону Карсавина принял П. М. Бицилли, чьи работы можно назвать уже чисто культурологическими.

Не принимая во внимание сложные личные отношения членов группы, иногда переносимые в научную сферу, можно констатировать факт, что школа существовала как объединение профессионалов, единых в выборе предмета и цели исследования, но расходящихся зачастую во мнении на методологические принципы.

Несомненно огромное влияние, оказанное на участников группы ее основателем. Сообщество можно назвать авторским по степени значимости в процессе его формирования личности учителя. Гревс известен скорее в качестве организатора сообщества, чем по личному вкладу в науку. Большинство выходцев из школы Гревса — Карсавин, Добиаш-Рождественская, Бицилли, Оттокар, Хоментовская — значительно превзошли учителя как по количеству научных трудов, так и по известности в кругах исторических исследователей. Тем не менее, «превзойденный учениками» учитель является генератором и отправной точкой движения «антропологического» толка. Еще одна из проблем, с которой неизбежно сталкивался каждый исследователь наследия школы Гревса, — это отсутствие концептуальных работ ее основателя, то есть материала, на основе которого можно было бы четко сформулировать основные методологические постулаты. Гревс — человек, по воспоминаниям очевидцев, импульсивный, работал скорее на личностном уровне, перевести который на язык бумаги достаточно сложно. Однако, некоторые аспекты деятельности Гревса помогают хотя бы частично реконструировать ту методологическую базу, на основе которой формировалась группа. Несмотря на отсутствие, как уже было указано, трудов концептуального плана, существуют работы, анализ которых позволяет сформировать примерный круг установок, которые так или иначе взяли на вооружение все ученики Гревса. Речь идет о работах, связанных с так называемой экскурсионной деятельностью Гревса. Оставив в стороне педагогический аспект экскурсионного движения, имеющего свою богатую историю, можно выделить чисто теоретические моменты, позволяющие понять credo основателя школы.

Работы Гревса предполагают «экскурсию» как метод исторического исследования, прежде всего, для начинающих историков, что связано с его преподавательской деятельностью, но он подчеркивает, что контингент участников не ограничен. Отправным постулатом становится тезис о неразрывной связи чувственного восприятия и абстрактного мышления и, следовательно, равноправия «конкретного предмета» и «абстрактной идеи». Таким образом, группа традиционных источников значительно расширяется, включая помимо текстовых памятников памятники материальные. Вещь раскрывает свое подлинное значение как «буквальное» воплощение культуры. Наряду с языком текста возникает язык вещного мира. Человек упорядочивает мир вокруг себя не только создавая письменные и устные тексты но и закрепляя его в материальные формы. Работа в заданном хронологическом срезе предполагает общение с определенным типом культуры. Задача исследователя — постижение «духа» эпохи через воссоздание «миросозерцания» типичного ее представителя. (Возможно, здесь следует искать истоки «среднего человека» Карсавина — абстрактное понятие, не принятое Гревсом.) Надо сказать, что Гревс, наряду со многими историками начала века, прошел через серьезное увлечение философией Вильгельма Дильтея, в частности, восприняв его концепцию понимание чужой культуры через «вживание», «вчуствование». Определяя «экскурсию» как «погружение в широкий мир для НЕПОСРЕДСТВЕННОГО изучения САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ трудом ЛИЧНЫМИ и КОЛЛЕКТИВНЫМИ силами ПОДЛИННЫХ объектов, которые намечены избранною ТЕМОЮ в их ЕСТЕСТВЕННОЙ обстановке среди ПРИРОДЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ или обеих вместе»1, Гревс имеет в виду достаточно реальный процесс взаимодействия предварительно подготов

<

Экскурсии в культуру. Методический сборник под ред. проф. И. М. Гревса. М., 1925.

ленного исследователя или группы исследователей с материальными памятниками изучаемой культуры, не извлеченными из среды их возникновения. Процесс познания достаточно сильно «психологизирован». В основе лежит «вживание» в исторический материал, исключающее эмоциональную пассивность исследователя. «Экскурсия осуществляется движением человека к миру в сложной динамике исследовательского воодушевления … в многообразном переплетении и высоком подъеме психических сил»2.

«Путешественность» как состояние есть не просто передвижение, но напряжение активности, проявление эмоциональной и волевой инициативы. Гревс говорит о «психологии путешественности» как предельно активном настроении, настаивая на объединении в творческом усилии сознания (интеллекта) и бессознательного (интуиции). Продуктом подобных усилий должно стать постижение культуры как целостного организма (инсайт как мысленное постижение целого в отличие от восприятия по частям) Следует оговорить, что Гревс не проводит жесткой границы между «историей» и «культурой», признавая единственную реальность — реальность единого живого процесса, постоянного изменения исторического человечества в двух его ипостасях — материальной и духовной.

Сочетание «психологизма» и «рациональности» характерно в целом для Петербургской школы и наделяет ее метод особой оригинальностью и своеобразием. Если вести речь о «рациональности» данного проекта, то в пользу этого говорит определенное количество реальных поездок по городам Италии, где был осуществлен интереснейший эксперимент по воссозданию экономико-бытовой атмосферы средневекового города. Попытка изучения города как целостного организма (участники придерживались следующего плана: ландшафт — монументальная история общества — события) была одним из первых опытов «тотального» исследования. В идеях Гревса есть моменты, которые могут вызвать сомнения, в частности, наивное, на первый взгляд, желание «увидеть в нравах современных обитателей города колоритные переживания прошлого». Следует, однако, помнить: одна из задач экскурсий — «создание навыков ориентации в историческом пространстве», что можно понимать как обучение профессиональному анализу и синтезу разнородного исторического материала, а можно и гораздо шире — как возможность соотнесения себя с «историческим человечеством, каким в настоящем его создало прошлое в его развивающейся природе и растущем, в труде созидаемом окружении»3.

2 Там же.

Гревс И. М. К теории и практике «Экскурсий» как орудия научного изучения истории в университетах. СПб, 1910.

Таковыми, в общих чертах, могут быть соображения по поводу взглядов основателя школы. Они достаточно характерны для антропологического направления: восприятие как единого целого исторического и культурного пространства, стремление реконструировать эпоху во всех ее связях, отказ от общих схем, по сути отмежевание от философии истории признанием истории как непрерывного процесса. Можно сказать, что учениками Гревса были в том или ином виде восприняты данные истины. Однако, если одни последовал за учителем до конца, другие идут в несколько ином направлении, что не находит понимания.

На вопрос «можно ли считать школой данную группу?», скорее всего, следует ответить утвердительно. На тот период школа Гревса была единственным четко ориентированным на антропологическую проблематику научным сообществом. Наличие сильного лидера, каким являлся Гревс, с одной стороны, обеспечило единство группы, с другой, — ярко высветило противоречия, возникшие в процессе ее развития. К сожалению, в начале 20-х годов группа распалась по причинам, не имеющим отношения к науке. Остается только гадать, как развивалось бы в дальнейшем антропологическое направление и какую роль сыграло бы оно в российской историографии. Вторичный всплеск интереса к исследованиям антропологической ориентации отечественная наука пережила в 60–70 годы. Следует отметить, что историки, работающие в этом направлении, опирались скорее на опыт зарубежных коллег, в частности, французских, чем на наследие петербуржцев. Возможно, что причина столь безболезненного усвоения идей группы Annales кроется в подчеркнутом «практицизме» ее методов, что не входило в резкое противоречие с материалистической традицией советской историографии, в отличие от «психологизма» петербургской школы.

Пережив «информационный бум» последнего десятилетия, российская историческая наука стала менее консервативна во взглядах на свою методологическую базу. Мы снова обращаемся к дореволюционному наследию. Остается надеяться, что опыт школы Гревса будет востребован не только в качестве «белой страницы» отечественной историографии, но и в качестве практических приемов работы с историческим материалом.

УРОКИ

ПРОСВЕЩЕНИЯ

ОБРАЗОВАНИЕ И ПРОСВЕЩЕНИЕ:

КУЛЬТУРНЫЕ ДЕТЕРМИНАНТЫ

–  –  –

И деи просвещения усваивались европейской культурой в тесном взаимодействии с изменением системы образования, ее секуляризацией и сциентизацией. Пожалуй, именно это создало прецедент, который И. Кант назвал выходом человечества из состояния несовершеннолетия. Меткое определение Канта позволяет представить эпоху Просвещения как своего рода «большую школу» по обучению человечества пользоваться собственным разумом без посредников или, по выражению того же Канта, «без опекунов». Стоит задать вопрос, как и кем в культуре выполнялась эта роль посредника по отношению к человеческому разуму?

Очевидно, что глобальный культурный механизм посредничества, выработанный в предшествовавшую просвещению эпоху, был институт образования. Естественно, что в разных культурных типах формы возникновения, цели и задачи этого мощного культурного института были разные.

© М. С. Киселева Сравнение европейской и древнерусской образовательной ситуации в контексте своих культур позволит прояснить различие просветительских задач в России и Европе ХVIII в.

Поскольку идеи учения и учености дважды приходили в Россию из Европы (впервые в виде христианского вероучения из Восточной, а во второй раз в виде системы светского образования из Западной), то логично, исследуя вопрос о становлении института образования на нашей почве, обратиться для сравнения к европейскому первоисточнику.

В своих рассуждениях я буду опираться на теорию языковой диглоссии, разработанную известным культурологом и лингвистом Б. А. Успенским1. Связь между языком и культурой онтологична, поэтому те отношения, в которых находятся язык и его пользователи, определяют очень многие культурные механизмы, в том числе и те, которые обеспечивают образовательные процессы.

Языковая ситуация диглоссии сложилась на Руси со времени принятия христианства и переноса из Балканских земель в русские Священных и богослужебных книг, написанных на церковнославянском языке. С этого момента отношения между языком и пользователем сложились почти такие же как в ситуации двуязычия, характерной для культуры западноевропейского средневековья. Почти, но не совсем. Церковнославянский был языком книжным, «высоким», на нем писали, но не говорили. Существовал простой, разговорный, язык, его, правда, использовали на письме, но не для чтения, а для говорения (оглашения административных бумаг, договоров, распоряжений и указов) — так называемое «административное письмо». Так в чем же разница между диглоссией и двуязычием?

Разница в том, что книжная латынь была непонятна разноплеменной и разноязыковой массе средневековой Европы, для ее постижения необходимо было пройти достаточно длительный процесс обучения. Церковнославянский же язык был доступен любому обитателю Киевской Руси «на слух», а потому при пользовании этим языком для чтения Богослужебных книг и слушания Священных текстов не нужно было специального обучения. Каковы же культурные последствия языковой диглоссии, возникшей в русских землях, для складывания института образования?

Первое, чрезвычайно существенное, состояло в том, что обучение сводилось к овладению чтением, в массе своей ограничиваясь этим. Ибо дальнейшее образование предполагало чтение разнообразных священных книг и, по мере сил и способностей каждого священника, их запоминание и заСм.: Успенский Б. А. Краткий очерк истории русского литературного языка (XI–XIX вв.). М., 1994.

учивание наизусть.

Церковнославянский язык, таким образом, был языком «пассивным», а текст, написанный на церковнославянском, обладал абсолютной сакральностью: каждая буква, каждое слово считались данными самим Богом, их нельзя было изменить, дополнить, а тем более комментировать или переводить. В ситуации диглоссии не могло существовать параллельных текстов на церковнославянском и «простом» разговорном языке, не было поэтому и словарей. Иными словами, для «массового» книжника достаточно было уметь читать. Церковнославянской грамматикой овладевали лишь немногие монахи, занимавшиеся в скрипториях «списыванием» книг, а также летописцы, агиографы древнерусские «книжникиписатели», переносившие византийские книжные образцы на свою, русскую землю. Такой «пассивный» способ овладения текстом для большинства и созидательный, но «по образцу» — для меньшинства создал на Руси совершенно особый механизм в культуре, удовлетворяющий образовательные нужды. Этот механизм работал без посредников, т. е. без специально созданного культурой и признанного социумом института.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«АГЕНТСТВО ПЕРСПЕКТИВНЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ (АПНИ) СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ НАУКИ И ТЕХНОЛОГИЙ Сборник научных трудов по материалам III Международной научно-практической конференции г. Белгород, 30 июня 2015 г. В шести частях Часть VI Белгород УДК 00 ББК 72 C 56 Современные тенденции развития науки и технологий : сборник научных трудов по материалам III Международной научноC 56 практической конференции 30 июня 2015 г.: в 6 ч. / Под общ. ред. Е.П. Ткачевой. – Белгород : ИП Ткачева Е.П.,...»

«Российские немцы Историография и источниковедение Материалы международной научной конференции Анапа, 4-9 сентября 1996 г, Москва «ГОТИКА» УДК 39 ББК 63.5 (2Рос) Р76 Российские немцы. Историография и источниковедение. — М.: Готика, 1997. 372 с. Издание осуществлено при поддержке Министерства иностранных дел Германии Die forliegende Ausgabe ist durch das Auswrtige Amt der Bundesrepublik Deutschland gefrdert © IVDK, 1997 © Издательство «Готика», 1997 ISBN 5-7834-0024-6 СОДЕРЖАНИЕ Введение...»

«Печатается по постановлению Ученого совета ИВР РАН Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга Труды участников научной конференции Составители: Т. В. Ермакова, Е. П. Островская Научный редактор и автор предисловия: Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга М. И. Воробьева Десятовская Рецензенты: доктор исторических наук, проф. Е. И. Кычанов доктор культурологии, проф. О. И. Даниленко © Институт восточных рукописей РАН, 2012 ©Авторы публикаций, 2012 Е.А. Островская...»

«С.Г. КАРПЮК    КЛИМАТ И ГЕОГРАФИЯ   В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ИЗМЕРЕНИИ    РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ С.Г. Карпюк КЛИМАТ И ГЕОГРАФИЯ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ИЗМЕРЕНИИ (архаическая и классическая Греция) Москва УДКББК 63.3 К – 21 Рецензенты: доктор исторических наук, профессор О.В. Сидорович, кандидат исторических наук А.Б. Ванькова Обложка А.С. Карпюк Карпюк С.Г. Климат и география в человеческом измерении (архаическая и классическая Греция). М.: ИВИ РАН, 2010. – 224 С. В книге С.Г. Карпюка...»

«Утверждено Приказом от 12.02.2015 № 102 Положение о Межрегиональном конкурсе творческих и исследовательских работ школьников «К 70-летнему юбилею Победы во Второй мировой войне. 1939 – 1945 гг.»1. Общие положения Настоящее Положение определяет общий порядок организации и 1.1. проведения межрегионального конкурса творческих и исследовательских работ школьников «К 70-летнему юбилею Победы во Второй мировой войне. 1939 – 1945 гг.» (далее – Конкурс). Конкурс проводится как добровольное,...»

«Правительство Оренбургской области Научно исследовательский институт истории и этнографии Южного Урала Оренбургского государственного университета Филологический факультет Оренбургского государственного педагогического университета Оренбургская областная универсальная научная библиотека имени Н. К. Крупской СЛАВЯНЕ В ЭТНОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ЮЖНО УРАЛЬСКОГО РЕГИОНА Материалы X Международной научно практической конференции, посвященной Дню славянской письменности и культуры Оренбург, Славяне...»

«Памятка к ходатайству о приеме еврейских иммигрантов Уважаемый заявитель, Вы хотите переехать в Федеративную Республику Германии в качестве еврейского иммигранта. В настоящей памятке нами изложены все правила процедуры приема. Здесь Вы найдете информацию о принципах и ходе процедуры приема иммигрантов, а также о формулярах заявления, которые Вам надлежит заполнить. Если у Вас возникнут вопросы, то Вы можете в любое время обратиться за разъяснением к коллегам зарубежных представительств...»

«ДЕВЯТЫЕ ОТКРЫТЫЕ СЛУШАНИЯ «ИНСТИТУТА ПЕТЕРБУРГА». ЕЖЕГОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ПО ПРОБЛЕМАМ ПЕТЕРБУРГОВЕДЕНИЯ. 13 ЯНВАРЯ 2002 ГОДА. О. А. Шаркова ИСТОРИЯ МИЛЛИОННОЙ УЛИЦЫ В «ИЗЪЯСНЕНИИ ПЛАНА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА ПО ЭПОХАМ» Миллионная улица – одна из первых улиц Санкт-Петербурга; ее история самобытно и интересно связана с историей города, помогает увидеть и лучше понять многие закономерности его развития. Первый этап застройки Миллионной улицы определяется ее расположением: территория, находящаяся между...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ТОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ПРАВОВАЯ РОССИЯ – XXI ВЕК! К 1150-ЛЕТИЮ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ Сборник материалов Всероссийской молодежной научной конференции Издательство Томского университета УДК 94:340 (470)(082) ББК 63.3(2) П 69 Научный редактор: доцент П.П. Румянцев Рецензенты: доцент В.В. Шевцов доцент А.В. Литвинов Редакционная коллегия: Зиновьев В.П. – д.и.н., профессор, декан...»

«Московский гуманитарный университет Иван Сидоров Курсовая работа по истории: компетентно и уверенно! (в авторской редакции) В подготовке брошюры использованы материалы мастер-классов доктора исторических наук, профессора Васильева Ю.А, а также записи бесед с профессором Степановым А.И., Чрезвычайным и Полномочным Послом. Уважаемые, дорогие наши Учителя! Низкий поклон Вам за бесценные знания и опыт, которыми вы делитесь с нами! Москва 2014 Содержание 1. Несколько слов от автора 2.Зачем нужны...»

«Генеральная конференция 38 C 38-я сессия, Париж 2015 г. 38 C/42 30 июля 2015 г. Оригинал: английский Пункт 10.3 предварительной повестки дня Объединенный пенсионный фонд персонала Организации Объединенных Наций и назначение представителей государств-членов в состав Пенсионного комитета персонала ЮНЕСКО на 2016-2017 гг. АННОТАЦИЯ Источник: Статьи 14 (а) и 6 (с) Положений Объединенного пенсионного фонда персонала Организации Объединенных Наций. История вопроса: Объединенный пенсионный фонд...»

«Департамент образования Ивановской области Автономное учреждение «Институт развития образования Ивановской области»Россия в переломные периоды истории: научные проблемы и вопросы гражданско-патриотического воспитания молодежи К 400-летнему юбилею освобождения Москвы народным ополчением СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ Всероссийской научно-практической конференции с международным участием г. Иваново, 19-20 апреля 2012 года Иваново 201 ББК 63.0+74.200.585.4+74.2.6 Р 94 Россия в переломные периоды истории:...»

«Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военноисторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Шестой Международной научнопрактической конференции 13–15 мая 2015 года Часть III СанктПетербург ВИМАИВиВС Печатается по решению Ученого совета ВИМАИВиВС Научный редактор – С.В. Ефимов Организационный комитет конференции «Война и оружие. Новые исследования и материалы»: В.М. Крылов,...»

«Генеральная конференция General Conference 34 C 34-я сессия, Париж 2007 г. 34th session, Paris 2007 Confrence gnrale 34e session, Paris 2007 Conferencia General 34a reunin, Pars 2007 2007 34 C/40 Part I 22 августа 2007 г. Оригинал: английский Пункт 5.6 предварительной повестки дня Создание центров категории 2 под эгидой ЮНЕСКО Часть I Предлагаемое создание в Триполи (Ливийская Арабская Джамахирия) Регионального центра по управлению ресурсами трансграничных водоносных горизонтов в качестве...»

«ИННОВАЦИОННЫЙ ЦЕНТР РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ INNOVATIVE DEVELOPMENT CENTER OF EDUCATION AND SCIENCE Общественные науки в современном мире Выпуск II Сборник научных трудов по итогам международной научно-практической конференции (10 сентября 2015г.) г. Уфа 2015 г. УДК 3(06) ББК 60я43 Общественные науки в современном мире / Сборник научных трудов по итогам международной научно-практической конференции. № 2. Уфа, 2015. 60 с. Редакционная коллегия: кандидат исторических наук Арефьева Ирина...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Забайкальский государственный университет» (ФГБОУ ВПО «ЗабГУ») ИНФОРМАЦИОННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ №5 май 2015 г. г. Чита 1. Мероприятия в ЗабГУ Наименование мероприятия Дата проведения Ответственные VI Международная научно-практическая 20–21 мая 2015 г кафедра социальной конференция: «Экология. Здоровье. Спорт» работы, Социологический факультет,...»

«Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военноисторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Шестой Международной научнопрактической конференции 13–15 мая 2015 года Часть IV СанктПетербург ВИМАИВиВС Печатается по решению Ученого совета ВИМАИВиВС Научный редактор – С.В. Ефимов Организационный комитет конференции «Война и оружие. Новые исследования и материалы»: В.М. Крылов,...»

«НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ПРАВИТЕЛЬСТВО НОВОСИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ МАТЕРИАЛЫ 52-Й МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНОЙ СТУДЕНЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ МНСК–201 11–18 апреля 2014 г. ЭКОНОМИКА Новосибирск УДК 3 ББК У Конференция проводится при поддержке Сибирского отделения Российской Академии наук, Российского фонда фундаментальных исследований, Правительства Новосибирской области, инновационных компаний России и мира, Фонда «Эндаумент НГУ» Материалы 52-й...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ УЧЕНЫЕ И ИДЕИ: СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ Тезисы докладов Международной научной конференции Москва 24–25 февраля 2015 Москва 2015 УДК 902/903 ББК 63. У91 Утверждено к печати Ученым советом ИА РАН Ответственные редакторы: д.и.н., чл.-корр. РАН П.Г. Гайдуков, д.и.н. И.В. Тункина Составители: к.и.н. С.В. Кузьминых, д.и.н. А.С. Смирнов, к.и.н. И.А. Сорокина Ученые и идеи: страницы истории археологического знания. ТезиУ91 сы докладов...»

«Материалы международной конференции Москва, 8–10 апреля 2010 г. МОСКВА ОЛМА Медиа Групп УДК 94(47+57)„1941/45“ ББК 63.3(2)621 П 41 Редакционный совет: академик Чубарьян А. О., д.и.н. Шубин А. В., к.и.н. Ищенко В. В., к.и.н. Липкин М. А., Зверева С. Н., Яковлев М. С. (составитель) Издание осуществлено при поддержке Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ П 41   Победа  над  фашизмом  в  1945  году:  ее  значение  для  народов ...»







 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.