WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |

«THE PHILOSOPHICAL AGE ALMANAC THE IDEA OF HISTORY IN RUSSIAN ENLIGHTENMENT St. Petersburg Санкт-Петербургское отделение Института человека РАН Санкт-Петербургский филиал Института ...»

-- [ Страница 11 ] --

Такие отношения исторического субъекта и объекта носят одновременно и исторический, и трансцендентальный характер. Последний — потому что новые требования к языку приоткрывают находящееся по ту сторону от него; требования точности выражения избавляют от субъективной зависимости. В процессе достижения объективности обнаруживается независимость истины в отношении к культуре и языку. И если об объективности вообще говорят, то лишь на основании присутствия трансцендентальной субъективности. Впоследствии пространство между историческим субъектом и объектом было названо пространством трансцендентальной историчности: «Слово больше не является простым выражением того, что и без него уже было объектом, — поясняет Ж.

Деррида, — взятое в своей изначальной чистоте, оно конституирует объект; оно есть конкретное юридическое условие истины. Парадокс заключается в том, что без того, что выглядит как впадение снова в язык — и тем самым в историю, — впадение, которое отчуждает идеальную чистоту смысла, он остался бы эмпирическим образованием, запертым в качестве факта в психологическую субъективность, в голову изобретателя. Историческое воплощение не сцепляет, а, наоборот, высвобождает трансцендентальное»4.

Этим и объясняется, почему Карамзин в своих сочинениях ставил рассказ на первое место. Он с самого начала не возлагал больших надежд на то, что удастся сказать о «действительном положении вещей» — но ему оставалось сказать еще о себе. Поэтому при изучении всемирного исторического опыта он обращал внимание не только на авторов с хорошо проверенной репутацией профессионалов, но и тех, кто помимо информации о событиях давал волю собственным чувствам, рассказам о жизни великих людей, и кого за это почитали беллетристами. «Примусь за древних авторов, особенно за Плутарха», — писал Николай Михайлович в 1798 г. в набросках к «Похвальному слову Петру I»5. И это закономерно: его должна была привлекать та непосредственность, с которой античный биограф группировал факты. В этой видимой произвольности (производности волевого решения) привлекала неожиданно возникающая свобода движения мысли, указывающая, что в пересказе, помимо написанного, существует и 4 Деррида Ж. Введение // Гуссерль Э. Начало геометрии. М., 1996. С. 91.

Карамзин Н. М. Неизданные сочинения и переписка. СПб., 1862. Ч. 1. С. 205.

другой текст, (или другие тексты, возможно, тексты других или для «других» сознательных опытов, которые позже появятся в опытах чтения). Поэтому автору их не под силу расшифровать. А вот указать на их присутствие — вполне реально.

И в этом подлинный смысл «искушения языком» (Э. Гуссерль), которому поддался Карамзин. Возрастающая точность языка, открывающая путь к основанию исторического сознания, устраняла присутствие эмпирического субъекта и именно поэтому давала тексту свободу. «Точность»

не означала «однозначности», напротив — свидетельствовала о «точности указания», постоянного смыслового решения и восстановления исторического текста в своей истинности. История в каждый данный момент является новым текстом, который вплотную приближается к своему основанию, но при этом не покидает границ языка и потому так и не входит в это основание.

Из такой ситуации напрашивается парадоксальный вывод: основание никогда не представляется натуральным образом, а если такое все же происходит, это означает, что история опять осталась непонятой, преподнеся ложное основание. Если историю изучают как «естественную», как частную историю массовых, бессознательных движений, она остается неисследованной, так как для нее уже не найдется адекватных натуральных субъектов. Тот, кто пожелает опуститься на уровень частных перипетий, составляющих неповторимость эпохи, просто не узнает, не осознает себя как такого натурального субъекта. Он будет думать, что не достиг своей цели только потому, что на самом деле достиг совсем другой цели.

Если же исследовать историю как кодированную структуру, — это означает, что историческая реальность, уже предварительно деформированная современниками-летописцами6, проходит дальнейшее преднамеренное искажение во времени-пространстве вплоть до сегодняшнего дня. С этим поневоле приходится мириться: всякий раз, когда обращаются к историческому факту, он неизбежно включается в бесконечность «деформации деформации». И опыт Карамзина — тому подтверждение.

См.: Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров: Человек — Текст — Семиосфера — История.

М., 1996. С. 310.

ИДЕИ ПРОСВЕЩЕНИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ:

АРХЕТИПИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

ТЕОРИЙ ИСТОРИЧЕСКОГО КРУГОВОРОТА

–  –  –

О бычно мы говорим о XVIII веке как о веке Просвещения, но это еще и век величайшей в истории Французской революции, в своих последствиях существенно повлиявшей на судьбы многих европейских (а после наполеоновских походов — и не только европейских) народов. Не будем забывать, что именно идеи Просвещения с их утопическими надеждами на справедливое государство вывели на Сенатскую площадь и русских декабристов.

Можно сказать, что идеи Просвещения как форма секуляризации человеческого разума и общественного мышления ( крайним выражением здесь является французский атеизм) есть предуготовление революции, увертюра революции, ее мировоззренческое и идеологическое оправдание.

© В. В. Василькова Ключевой историософской идеей в этом плане выступает изменение в понимании исторического времени — переход от обратимой модели исторического развития как круговорота к необратимой линейной модели исторического развития как прогресса.

В русском Просвещении такой теоретический и мировоззренческий переход осуществился в середине XVIII века. Первая половина XVIII века — это время господства идей исторического круговорота («мирового коловорота», «мирового маятника», «мировых часов»), подразумевающих как циклическую смену доминирования «на театре истории» отдельных стран, так и циклическую (маятниковую) смену идейных состояний и способов правлений в истории той или иной страны. Так, например, Н. И. Новиков выражал подобный подход следующим образом: «Мир никогда не останавливается, беспрестанно в движении находится и в сих бесконечных его переменах время пожирает и паки возвращает великие зрелища, кое принадлежат до круга периодических происшествий»1. Ф. А. Эмин считал признаком не только российской, но и Универсальной истории следующую циклическую закономерность в развитии различных народов: «Каждое владение сначала рождалось, потом в оном бывали разные разделения, во время оных были утеснения, потом — победы, цветы и плоды оных»2.

В российской истории этим этапам соответствовали «времена княжений, царствий и империи».

Однако во второй половине XVIII века в российском Просвещении появляется идея необратимости исторического времени. Наиболее явно эту идею выражает в своих сочинениях М. М. Щербатов, по мнению которого, историческое развитие не оборачивается вспять, история не повторяется и, в частности, в российской истории принятие христианства («Христианского закона») навсегда должно изменить облик, нравы и ход истории русского народа.

Заметим, что данная историософская тенденция перелома в понимании исторического времени была свойственна не только российскому Просвещению. Будучи составляющей целостной ментальной структуры XVIII века, российское Просвещение выразило общий ход европейской общественной мысли. Весьма симптоматично, что речь родоначальника идеи Прогресса А. Р. Тюрго, в которой были изложены принципы линейной концепции развития истории, была произнесена в Сорбонне 11 декабря 1750 г., то есть даже хронологически — на переломе века.

1 Цит. по: Артемьева Т. В. Русская историософия XVIII века. СПб., 1996. С. 8.2 Там же. С. 69.

Тюрго развивал идею Прогресса, опираясь на противопоставление природы, подчиненной «неизменным законам», которые включены в круг «всегда одинаковых переворотов» и истории человечества, которая «напротив, представляет из века в век меняющееся зрелище», так как «разум, страсти, свобода беспрестанно порождают новые события»3. Идея необратимости истории выводится Тюрго из аналогии ее с жизнью отдельного человека, который имеет «свое состояние младенчества и свой прогресс».

Идея Прогресса и линейной поступательности истории на долгие десятилетия становится знаком свободного в истории Человека (Человека как Демиурга истории), она, казалось бы, навсегда похоронила архаические представления об историческом круговороте и развязала руки творцам истории во имя ее непрерывного обновления, дала шанс переписывать историю по воле исторического субъекта, и в первую очередь — посредством социальной революции как способа радикального переустройства мира.

Слово «революция» стало символом свободы, обновления и исторического рывка вперед.

Однако семантическая история этого слова (как и вообще история идей!) связана с сюрпризами, неожиданностями и парадоксами, за которыми таятся закономерности и ментальные связи, порой неосознаваемые и нерефлексируемые нами, но существенным образом управляющие нашим миропониманием и социальным поведением.

Дело в том, что английский термин «революция» в своем происхождении имеет совершенно иной, противоположный обновлению, смысловой оттенок. В XVI–XVII веках понятие революции связывалось с коперниковским обращением планет. Английский перевод этого слова — «вращение, оборот», то есть оно скорее означало регресс, чем прогресс, а точнее — реставрацию, возвращение на первоначальное место. Таким образом, изначально революция была «небесной метафорой» кругового вращения к исходу.

Лишь во второй половине XVII века в западноевропейской общественной мысли этот термин стал обретать расширительный смысл, когда события на небесах стали сопрягаться с земной человеческой драмой переустройства социального мира. В 1661 г. в одном из своих «трактатов о недавних революциях» английский историк Джеймс Хауэлл, увязывая политические потрясения с расположением небесных светил, впервые придал слову «революция» социальное значение «смены господ».

В связи с этим возникает принципиальный вопрос: почему никакое другое слово, обозначающее радикальные социальные перемены (мятеж, 3 Тюрго А. Р. Избранные философские произведения. М., 1937. С. 51.

восстание и др.), не оказало столь существенное влияние на политическую лексику и образную семантику многих поколений? Только астрономическое понятие революции (как обращения) смогло как фигура речи и фигура мысли дать человечеству особое удовлетворение с оттенком священности.

На наш взгляд, дело в том, что сокрытое в метафоре революции понимание социального переустройства, сопрягающее в себе, с одной стороны, энергию новизны и разрушения, а с другой стороны — возвращение к истокам порядка, оптимально вписывается в архетип мифологического пересотворения как обновления «дряхлеющего» миропорядка в цикле космогенеза. Как отмечает в своей работе «Утопия и революция» М. Ласки, «в этом великом мифологическом сценарии с его ритуальными противоборствами, состояниями священной ярости, надеждами на искупление, определенностью хода планет и ожиданиями великого золотого века революция является парадигматическим действием архаического человечества, архетипом первобытного мира»4.

Метафорическое происхождение понятия «революция» позволило соединить различные семантические поля в понимании универсальной закономерности мировой трансформации: сферу природного (небесный круговорот), сферу социального (социальное обновление и перемены), сферу трансцендентного (мифологический алгоритм пересотворения). Тем самым локальные политические события соединились с универсальными знаками бытия, а идея достижения идеального социального порядка посредством революции предстала не как плод фантазии революционера, а как один из необходимых этапов общего космического процесса мироорганизации.

Таким образом, на первый взгляд, противоположные историософские идеи XVIII века о круговороте и необратимости исторического развития сплелись и соединились в метафоре революции и явились воспроизводством, конкретно-историческим «перепрочтением» архетипического канона пересотворения мира. Мифологический (космогонический) акт пересотворения амбивалентен: с одной стороны, он предполагает уничтожение, разрушение старого порядка (необратимость изменений), с другой стороны, это разрушение осуществляется во имя «пересозидания» нового социального порядка при «смене господ», то есть все возвращается «на круги своя».

Выявленные нами архетипические основания самой идеи революции объясняют многие парадоксы революции как феномена социальной практики, в частности, противоречивость и непоследовательность поведения масс в период революции. Г. Лебон в своей работе «Психология толпы»

4 Ласки М. Утопия и революция // Утопия и утопическое мышление. М., 1991. С. 193.

обозначил это следующим образом: с одной стороны, революционная толпа склонна к произволу, буйству, свирепости, инстинкту разрушения; с другой стороны, толпа чрезвычайно консервативна, она испытывает глубокий ужас перед социальными новшествами. «Предоставленная самой себе, толпа скоро утомляется своими собственными беспорядками и инстинктивно стремится к рабству»5, то есть стремится вернуться к жесткому централизованному, авторитарному порядку. В конечном счете цель всех кровавых и бурных революций — «ввести учреждения, которым приписывается, как реликвиям святых, сверхъестественная сила создавать счастье людей»6.

Данная противоречивость вполне объяснима, если рассматривать ее в нашем исследовательском контексте — понимании революции как архетипического цикла пересотворения. Сам акт революционного ниспровержения ненавистного социального порядка предстает как погружение в хтонический Хаос, в дезорганизацию, а послереволюционный откат к консервативно-утопическим настроениям — как установление нового порядка с сакральной вертикальной иерархией «новых господ». Так завершается «революционный круговорот» смены социального порядка.

В свете сказанного становится понятным и некий фатальный «основной закон революции»: свобода, воля и стихийный демократизм первой волны революции неизбежно сменяется авторитарностью, централизмом и диктаторством ее последующих этапов. В результате устанавливается социальный режим, не менее жесткий и абсолютистский, нежели тот, который был только что упразднен. Так было и во время Великой Французской революции, когда на смену республиканскому демократизму пришла власть императора Наполеона и реконструированная монархия. Так было и в нашей отечественной истории, когда партия большевиков, первоначально формировавшаяся как ответвление социал-демократического движения, создала в результате революции 1917 г. режим, воспроизводящий в еще более уродливой форме порядки и принципы ненавистного им централистско-бюрократического устройства российской монархии (о чем, в частности, с болью и недоумением писали оказавшиеся в эмиграции русские литераторы и философы).

Радикальная перемена «лика революции» приводит к тому, что представители второй волны революции безжалостно уничтожают своих предшественников — «затравщиков» революции как «веселой стихии» демоЛебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. С. 182.

–  –  –

кратизма (если последние, в свою очередь, не претерпели соответствующей трансформации). Так «революция пожирает своих детей».

Завершая сказанное, отметим, что обнаружение архетипических корней идей исторического круговорота, воспроизводящихся в различных инвариантах социальной практики (мы рассмотрели данную закономерность лишь на примере феномена революции), позволяет объяснить тот факт, что мотивы циклического понимания развития общества не исчезают в последние века из сознания и исторических деяний человечества, несмотря на идеологическое господство линейной парадигмы исторического развития (социального развития как Прогресса), которая начала свое победоносное шествие с середины XVIII века. Данная позиция помогает современному человечеству умерить свою историческую гордыню и осознать, что оно не является, как это порой кажется, «венцом исторического творения», но гораздо чаще, чем думается, оказывается рабом исторических повторов и попадает в те «социальные ловушки», где уже полным-полно жертв предыдущих исторических иллюзий

А. С. ШИШКОВ: ЯЗЫКОВАЯ УТОПИЯ

РОССИЙСКОГО ТРАДИЦИОНАЛИЗМА

И ЕЕ ИСТОКИ

–  –  –

М ировоззрение российских традиционалистов начала XIX в.

(А. С. Шишков и его окружение) мало затронуто историкофилософскими исследованиями. Оно привычно воспринимается как явление дофилософского периода развития общественной мысли в России, а оттого — представляющее мало интереса для профессионального историка философии. Вынужденные обращения к нему, как правило, определяются простой необходимостью представить историю философии в России без хронологических пустот. Такая исследовательская установка, конечно же, не способствует серьезному и вдумчивому изучению этого феномена.

Однако, если принять во внимание, что одна из ключевых особенностей достаточно поздно сложившейся российской философии состоит в © А. В. Прокофьев том, что многие ее основные проблемы и мировоззренческие установки сформировались вне сферы строгого и профессионального философского мышления, то роль широких общественно-литературных дискуссий в период до «философского пробуждения» России, вероятно, должна быть пересмотрена. Прежде всего это касается генезиса такой темы философской рефлексии как историческая судьба России, соотношение общечеловеческого и национального элемента в культуре. В жесткой полемике карамзинистов и шишковистов, которая была далеко не просто филологической, последние выразили тенденцию, наложившую отпечаток на всю историю последующего существования «русской идеи». В споры о необходимости культурной и социальной коррекции исторического движения России, они внесли момент моральной непримиримости, отождествив «отечественное»

в разных областях культурной и социальной сфер с нравственно совершенным. Эта, морализаторская, установка, прямо направленная против утверждения Н. М. Карамзина, что «хорошее для людей, не может быть дурно для русских»1, имела два основных следствия. Во-первых, она приводила к тому, что любая попытка национальной самокритики, а по сути, самоанализа, воспринималась традиционалистами как нечто априори безнравственное. А во-вторых, смешав «сущее» и «должное», «славяне» вынуждены были идеализировать все то, что могло быть маркировано как истинно русское. Присоединяясь к концепции А. С. Шишкова о необходимости «пристрастной» любви к Отечеству, российские традиционалисты подменяли философское (или хотя бы околофилософское) размышление об исторических тенденциях развития Запада и России агрессивным морализированием, неизбежно становясь на путь конструирования специфических консервативных утопий.

При этом, в контексте литературных споров начала XIX века об исторической самобытности России, в центре которых находилась языковая проблема, любая утопическая апология национального уклада неизбежно должна была предваряться особой языковой утопией, которая и была сформирована в рамках обширного корпуса текстов А. С. Шишкова, начиная с его знаменитого «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка...» (1803). Настоятельность построения такой утопии для адмирала предопределялась также некоторыми особенностями его социолингвистических представлений. Ведь именно язык виделся ему той силой, которая формирует наиболее глубинные основы национального этоса. Отправной посылкой рассуждений А. С. Шишкова послужила констатация тождества национально-вариативных систем мышления и соответствующих им языКарамзин Н. М. Письма русского путешественника. М., 1984. С. 254.

ковых систем. Для него, как, кстати, и для многих традиционалистов Европы (Ж. де Местра, Л. де Бональда и др.)2, язык, состоящий не из нейтральных слов-знаков, а из «издревле принятых и многими веками утвержденных понятий»3, определял не только внешнюю форму, но и внутреннее содержание социально-нравственной традиции. Ведущей версией в объяснении подобной роли языка у А. С. Шишкова служит тот факт, что язык является природной по своим корням (соединенной с «естественными чувствами») и при этом насквозь прозрачной для разума системой классификации, определяющей отношение ее носителя к миру, к обществу, к другому человеку. В результате, именно развитие этической терминологии языка, если конечно, он сам по себе обладает достаточной суггестивной силой, определяет весь строй жизни конкретного общества.

Одновременно язык, как явление, предпосланное всякой человеческой деятельности и поражающее тотальностью своего присутствия, как универсальное опосредствующее звено между ценностью и реальным поведением, воспринимается традиционалистами (в первую очередь, самим Шишковым) в качестве системы, обладающей широкой и непосредственной репрессивностью. Гарантии упорядоченности и сплоченности общества, сохранения идеального традиционного уклада, предлагаемые языком, в теории выглядят предпочтительнее силовых юридических и ненадежных моральных. Таким образом, существование и защита совершенного традиционного общества в контексте воззрений А. С. Шишкова зависят от существования и сохранения идеально чистого национального языка (в текстах литератора не русского, а «славенского»). Не случайно, поэтому, что пристрастная любовь к Отечеству заставляет адмирала произвести квазинаучный анализ совершенств национальной языковой системы, демонстрирующий ее превосходство над всеми другими. Целая серия аргументов, подкрепленных примерами из церковнославянской духовной литературы и светской словесности XVIII в., должна убедить читателя в этом.

Среди критериев превосходства ключевое значение для А. С. Шишкова имеет то, что «славенский» язык является языком глубокомысленным и описательным, где каждое слово есть не просто название, но содержит в себе характеристику самого предмета4. Однако этот утилитарный критерий имеет для А. С. Шишкова смысл лишь на фоне традиционалистского 2 Виппер Р. Ю. Общественные учения и исторические теории XVII–XIX вв. в связи с общественным движением. М., 1908. С. 132; Lombard Ch. M. Joseph de Maistre. Boston. 1976. P. 62.

3 Шишков А. С. Собрание сочинений и переводов. Ч. 2. СПб., 1821. С. 46.

4 Шишков А. С. Собрание сочинений и переводов. Ч. 4. СПб., 1825. С. 33; см. также: Киселева Л. Н. Идея национальной самобытности в русской литературе между Тильзитом и Отечественной войной (1807-1812) (дисс.... кандидата филологических наук). Тарту, 1982. С. 95.

аргумента древности. Ведь именно древность языка, а соответственно и народа, близость к первоначальному единому праязыку человечества, гарантирует, что составное слово-описание не будет восприниматься как обыкновенный, внутренне не расчлененный знак. Не принимая на себя роль историка, не прослеживая развитие изучаемого явления во времени, адмирал одним «умозрительным» сопоставлением слов различных языков (методика «корнесловия») «неопровержимо» доказывает, что «славенский» язык5 «есть самый древнейший», и предлагает другим языкам «прибегать к нему для описания первых своих начал»6.

Второй основной критерий сравнения касается уже не смыслового, но эмоционального строя языка, его способности оказывать влияние на мотивации носителя. По мнению А. С. Шишкова, эмоциональный эффект описаний и призывов, выраженных на том или ином языке, определяется не только особенностями построения речи на надфразовом уровне, но и свойствами самих ее исходных компонентов. Отдельные слова оказываются напрямую сопряженными с эмоционально-нравственным миром человека и действенность риторических обращений зависит от этого сопряжения. В языке, как коммуникативной системе, адмирал констатирует наличие особого слоя, не совпадающего с тем смысловым рядом, который стоит за произнесенной фразой или записанным текстом. Этот слой увеличивает мобилизующую, обязывающую силу не только прямых воззваний к контрагенту, но и текстов-описаний, не содержащих риторического обращения, но создающих особую эмоциональную ауру.

Этот слой предельно развит в наиболее древних, то есть близких к природе человека, традиционных языках, но, несмотря на это, его использование подчиняется неослабному рационально стилистическому контролю.

Такое совмещение идеи органичного и традиционного саморазвития (языка, культуры, общества в целом) с наследием просвещенческого рационализма очень характерно для адмирала, хотя и делает его систему гораздо более противоречивой, чем, предположим, логически законченный традиционализм Э. Берка и немецких реакционных романтиков. Зато это роднит его способ соотнесения разума и традиции с характерным отношением к этому вопросу французской католической консервативной мысли, в которой определенные иррациональные посылки легко соединяются с общим рационалистическим характером мышления. Французские консерваторы Как известно, в состав «славенского языка» А. С. Шишков включал русский литературный, русский простонародный и церковнославянский языки вместе взятые, полагая, что их различие носит сугубо стилистический характер Шишков А. С. Собрание сочинений и переводов. Ч. 11. СПб., 1827. C. 36-36, 110.

также были уверены в согласованности разума и традиции, разума и откровения. Не случаен даже характер аналогий: Бональд сравнивает убедительность традиционного христианского учения с математическим законом, Ламенне — с законом тяготения7.

Итак, по ряду фрагментов из текстов А. С. Шишкова можно сделать вывод, что простая коммуникация, передача более или менее неискаженной информации возможны и на самом смешанном, наиболее противоречивом с точки зрения традиционности происхождения языке, на любом смешении «французского с нижегородским». Придание же этому сообщению ценностно-этического статуса производится эффективнее в рамках языка традиционного, но, несмотря на это, требующего постоянного вмешательства строгой научно-»умозрительной» литературно-стилистической обработки. Именно таков «славенский» язык, поскольку, воспринимая красноречивые тексты на нем (к примеру, отрывки из Священного писания), только «каменная душа», «не имеющая ни чувств, ни разума» не будет поколеблена8.

На такой языковой основе, по мнению А. С. Шишкова, и покоится российский этос, сочетающий «все христианские нужные для общежития добродетели». Именно этот фундамент поддерживает своеобразие российской социально-политической системы, которая, за исключением издержек, сопряженных с пагубным влиянием иноземцев, находится в том состоянии, «в каком процветают добронравные семейства».

Языковая утопия российского традиционализма, нашедшая наиболее поработанное выражение у А. С. Шишкова, как это ни парадоксально, практически не имеет истоков в исконно национальных традициях русской мысли. Как наследник просветительских моделей мышления9 А. С. Шишков пользовался для обоснования своей языковой утопии материалом из идейного арсенала европейского философствующего языкознания двух предыдущих столетий. Первым объектом для утопического переструктурирования стали различные позиции в дискуссии, которую П. Франс условно обозначил, как «споры о риторике во Франции»10.

Возникновение этого спора, уходящего корнями ко временам Декарта, связано с тем, что противниками многовековой традиции красноречия было вскрыто ключевое противоречие риторического способа изъяснения, 7 Walicki A. The slavophile controversy: History of a Conservative Utopia in 19th Century Russian Thought. Oxford, 1976. Р. 92.

8 Шишков А. С. Собрание сочинений и переводов. Ч. 4. СПб., 1825. С. 42.

9 Лотман Ю. М. Архаисты-просветители // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 2. Таллинн,

1992. С. 356-358.

France P. Rhetoric and Truth in France. Descartes to Diderot. Oxford, 1972.

состоящее в несовместимости двух основных его компонентов: искусственного — метода — и природного — материала (естественный язык) и объекта воздействия (естественный эмоциональный мир аудитории). Выделялись следующие реальные недостатки риторики: нейтральность по отношению к морали, субстанционально компромиссный характер отношений оратора и аудитории и,наконец, ее фатальная несовместимость с истиной11.

При этом, дискуссия имела тенденцию выхода за границы анализа риторического дискурса. Отождествление риторики и лжи порождало вопрос о возможной ущербности того языка, который легко допускает такую ложь. Столь ли уж естественен наш естественный язык, если он не дает возможности зазвучать истинному голосу природы? В результате, возникла проблема «нового языка» (langue nouvelle), пропускающего через свои фильтры только правду естества, будь она научной, религиозной или правдой честного человека.

Однако само понятие природа имеет двойственный характер: под ней понимается как внешний, объективный мир, подлежащий рационализации через научные описания и открытия, так и внутренний мир человека, переполненный очень слабо концептуализируемыми эмоциональными движениями. Здесь возникает новая дилемма: не будет ли язык, выражающий истины объективного мира, порождать ложь, когда он применен к самому человеку как к уникальной индивидуальности? Можно ли высказать правду о себе на языке научной истины? Иными словами, проект создания языка, соотнесенного с природой, имеет дело не с одним, а с двумя различными языками.

Язык, выражающий объективную сторону природы, пытались сконструировать в XVII–XVIII столетиях достаточно часто. Наиболее яркая попытка создать теоретический манифест в этой сфере принадлежит Д. Дидро, в проекте которого порядок слов оказывается не риторическим, а познавательным и направленным не на эмоциональную коммуникацию, а на научное открытие. Языковая реформа, по Д. Дидро, имеет целю обеспечить корректное описание феноменов внешнего мира, аналитическое расчленение и классификация последнего.

Совершенно иная позиция складывается, когда язык начинает претендовать на выражение субъективной природы: особенностей внутреннего мира отдельного индивида, а через них — комплекса наиболее общих характеристик нравственного естества. Таков проект Ж.-Ж. Руссо, выраженный в «Опыте о происхождении языков». Для него истина не может но

<

Ibidem. Р. 31-33.

сить аналитического характера, как это происходило у философов, ориентированных на науку. Это истина об эмоциях и истина эмоций. Отлично осознавая, что современный язык является средством искажения и отчуждения, Ж.-Ж. Руссо был мало озабочен отчужденностью человека от мира вещей, его волновало отчуждение человека от других людей и от самого себя, то есть от собственно человеческой природы. Истина, равнозначная для него искренности, противостоит как риторике, вносящей в речь элемент искусственности, расчета, холодности и лжи, так и языку науки, наполняющему ее бесстрастной ясностью. В ряде своих произведений Руссо пытался набросать модель идеального языка: нериторического и безыскусного, и при этом, максимально суггестивного. Такой язык оказывается языком не смысла, но звучания и имеет мощнейшую мобилизующую способность. Он мало что значит без говорящего и его страсти, он мертв на письме, но как живая речь легко увлекает за собой толпы людей12. Это язык, обладающий той силой (энергией), падение которой, по мнению Ж.-Ж. Руссо, не компенсируется никаким ростом описательной точности.

Таким образом, споры о риторике определили ряд ключевых оппозиций, которые в сознании европейских просветителей оказывались строго разграниченными и требующими от мыслителя выбора в пользу одного или другого полюса. Риторика и изысканность речи сталкивались с концептуальным предпочтением строгой истины, а направленный на объект язык ученого с языком сентиментального моралиста. Соединить, синтезировать различные языковые идеалы был способен лишь глубокий философский инсайт или же морализаторский миф, исходящий из собственной прагматики и неприятия всех противоречий, которые не являются видоизменением оппозиции, заложенной в основу его мировидения.

Таким мифом стала языковая утопия А. С. Шишкова. Там, где для Д. Дидро и, особенно, для Ж.-Ж. Руссо стояло твердое «или-или», А. С. Шишков склоняется к оптимистическому «и-и», там, где констатировалась необходимость длительного коллективного и индивидуального усилия по воплощению программ преобразования действительности, адмирал указывает на воплощенный непротиворечивый идеал.

Традиционный, не подвергшийся порче и смешению язык является для него аналитическим, описательным и классифицирующим, что соответствует требованию ученого выразить истину природной объективности. Но одновременно А. С.Шишков, как и Ж.-Ж. Руссо, не склонен жертвовать моральной и эмоциональной силой языка в пользу повышения его анали

<

Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков // Руссо Ж.Ж. Избранные сочинения. Т. 1. М.,1961. С. 251.

тической точности. В результате, он пытается найти исток силы воздействия языка в самой его аналитичности, в глубинах языковой рациональности, там, где описание соединяется с чувством, то есть, в слове, которое погружено не только в интонационный ряд, но и в смысловую систему родного языка (систему корней и их разветвлений). При этом А. С. Шишков точно знает, какая именно языковая система не отчуждает человека от самого себя и других и позволяет выразить самые тонкие оттенки внутренних переживаний, вызывая понимание и адекватный отклик слушателя.

Если Ж.-Ж. Руссо настаивал на невозможности существования в европейской культуре фанатизма в возвышенном смысле этого слова из-за отсутствия языковой основы13, то А. С. Шишков указывает на реально существующий язык, способный породить искреннюю и безусловную преданность к тем ценностям, которые были на нем выражены (наличие «голоса, доходящего до сердца»).

Если для Ж.-Ж. Руссо идеальный язык, выражающий глубину индивидуальности, а через снятие культуры, как средства отчуждения, и самою нравственную природу человека, был противопоставлен социальным условностям и иерархическим системам, то у А. С. Шишкова искреннее выговаривание себя, выражение своей природной основы, наоборот, возвращает человека традиционной социальной практике. Беспристрастный язык правды позволяет продемонстрировать себе и своей аудитории, что и объективная, и субъективная истина заставляют держаться конкретного национального уклада. Наконец, даже само красноречие, с критики которого и началась французская дискуссия, находит свое законное место в «синтетическом» языковом идеале адмирала.

Вторым объектом для утопического переструктурирования были характерные для французской лингвистической традиции проекты универсальной грамматики, полагающиеся на идею тождества языка и мышления. Большинство рассуждений А. С. Шишкова, связанных с «корнесловием», функционируют в основном в границах критического аппарата языкознания классической эпохи, но пункты исследования заранее превращены в рубрики националистической апологии, требования — в описание их реализации14. При этом А. С. Шишков затрагивает далеко не все пути исследования языка, присутствующие в универсальных грамматиках. Так как язык рассматривается им как средство для контроля над сознанием, как реальный коррелят групповых ценностей, позволяющий влиять на

–  –  –

Их подробное перечисление можно найти у М. Фуко (см.: Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб., 1994. С. 121, 142 и др.) формирование мотиваций, то в поле исследования оказывается только смысловой (семантический), а не логический (основной для универсальных грамматик) аспект языковой системы. Язык интересует адмирала как область скоординированных значений, создающих языковую картину мира. Именно на такой теоретической основе развивались и другие проекты социально-политической инструментализации языка от конфуцианской смены имен до тоталитарных новоязов новой эпохи.

Одновременно, так же как, к примеру, у В. Гумбольдта, у А. С. Шишкова к привычным для универсальных грамматик моделям объяснения языка присоединяется романтическая по истокам идея о серьезных различиях и даже несравнимости ментальных процессов в зависимости от принадлежности индивида к той или иной культурно-языковой системе15. Национальный элемент перестает быть чем-то случайным и внешним, неизбежно наложенным на универсальную сетку человеческого разума.

Его исследование выходит на первый план16. Однако далее пути философского языкознания В. Гумбольдта и языковой утопии А. С. Шишкова резко расходятся. В. Гумбольдт исследует зависимость картин мира от различия языковых систем, а адмирал Шишков в итоге возвращает права универсальной общечеловеческой рациональности всеобщих грамматик, с той лишь поправкой, что она в наиболее чистом виде выражена в самом древнем и традиционном, его родном языке.

Таким образом, в формировании языковой утопии «старших архаистов» на самой ранней стадии развития российской философии отчетливо выразилась одна из негативных черт отечественного философского движения: использование достаточно разнородного по своему характеру западноевропейского идейного материала для национальной апологии.

Впрочем, следует отметить, что эта негативная черта является лишь обратной стороной синтетической направленности русской философии и ее законного стремления к самобытности национальных форм жизни и мышления.

Chomsky N. Cartesian Linguistics. A Chapter in the History of Rationalist Thought. New Jersey,

1966. Р. 25-26, 91.

См. характеристику роли национального элемента языка во всеобщих грамматиках: Бокадорова Н. Ю. Французская лингвистическая традиция XVIII — начала XIX вв. М., 1987.

РАЗВИТИЕ

НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ В РОССИИ.

ПАНСЛАВИЗМ

–  –  –

Д аже в благословенные для либеральных настроений времена существовал и развивался в России консервативный подход, который традиционно «ассоциируется с национализмом и противопоставляется либерализму».1 В нашей работе мы попытаемся рассмотреть развитие националистических, а конкретно панславистских идей начала XIX столетия с их дальнейшим оформлением во второй половине XIX века, в связи с концепцией одного из признанных кодификаторов панславизма Н. Я. Данилевского.

Консерватизм как определенный тип мировоззрения представляет собой определенный тип мышления, по мнению Анджея Валицкого, противопоставленный буржуазному либерализму и рационалистико-индивидуалистической философии, сформировавшийся как реакция на Французскую © В. С. Дубина 1 Snayder Louis L. Varieties of Nationalism. Hinsdale. 1976. P. 10.

революцию2. Русский же национализм, по его мнению, равно как и западноевропейский, был ответом на модернизацию общества, на то, что в России называлось западничеством или европейничаньем. Однако Россия с ее национальной идеей противопоставлена не Европе как таковой, а доминирующему на Западе принципу рационализма. По терминологии Карла Манхейма, здесь противопоставлены не две конкретные общности, а два разных «стиля мышления»: рационалистический и консервативный3.

Первый подходит к анализу истории чисто логически: выдвигает всеобщий закон и навязывает его всему человечеству. При этом царствуют чисто синтетические образования, как, например правовое государство.

Это некий механический агрегат, где живут зависящие друг от друга люди, но друг другу чуждые.

А второй подход, исходит уже из существования своеобразных общественных институтов, как, например община, которая является живым организмом, а человек органически связан с общностью. Консервативный подход подразумевает, что общество развивается естественно, как дерево из семени, а при рационалистическом подходе — искусственно.

Оба эти «стиля мышления» существовали как в Западной Европе, так и в России, однако развитие их шло разными путями. В Западной Европе консервативные идеалы в XIX веке выражал романтизм, достигший своего логического оформления в Германии. Романтизм являлся ответом на доминирующий на Западе рациональный принцип мышления, на идеалы модернизированного общества, общества пережившего реформацию и Великую французскую революцию. В России же рационалистический стиль мышления только — только пустил корни.

Для иллюстрации различий этих двух подходов можно за основу взять концепцию «Gemeinschaft und Gesellschaft» Фердинандa Теннисa, в которой каждому институту рационального сообщества противопоставляется свой: договорному началу — семейственность, разуму — интуитивную уверенность, обществу — общину и т. д. «Западному» идеалу автономной личности противопоставлялась «цельная личность», органически связанная с обществом, а не на принципах регулируемых юридически4.

Принцип романтизма очень красочно высказан Генри Дэвидом Торо:

«Почему мы должны изо всех сил стараться бежать в ногу со всеми? Если человек не успевает за своими товарищами, может он слышит своего баWalicki A. A History of Russian thought from Enlightenment to Marxism. Stanford. 1979. P. 23.

3 Манхейм К. Консервативная мысль // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 587.

4 Валицкий А. В кругу консервативной утопии // Параллели (Россия-Восток-Запад) альманах философской компаративистики. М., 1991. Вып. 1. С. 157.

рабанщика, так дайте же ему идти под музыку, которую он слышит!»5 Этот принцип оказал огромное влияние на славянофильское течение, которое многим обязано западноевропейскому романтизму. Славянофилы восстают против запада, так как он лишен «народа», расколот на индивидуальности. В жизни народа для славянофилов — твердость быта, а в жизни общества — прихоть моды.

Но славянофилов еще, благодаря усилиям историографической традиции прошлого века, у нас не принято считать «прародителями» консервативной мысли, а, например, крупнейший отечественный исследователь славянофильства Цимбаев славянофилов к либералам7. Главное отличие консерваторов от «любителей славянства» по мнению их современников, состояло в том, что «Хомяков, Аксаков, Самарин утверждали — государство черпает свою настоящую силу в постоянном общении с землею, в узнавании от неё же самой ее нужд и желаний … русский консерватизм вышел из прежнего увлечения западноевропейским конституционализмом.

Он, в лице, например, Каткова, представляет государство самодержавной власти, которая выдаваемая за сильную, может оказаться слабой»8. И хотя в дальнейшем любые националистические идеи пытались представить как «перелицованное славянофильское старье», окрепший в середине XIX века панславизм был обязан своей теоретической базой еще и другим влияниям.

Русский национализм как консервативный тип мышления восходит скорее к традиции идущей через Н. М. Карамзина и М. П. Погодина.

Именно они, при всем их различии, благодаря влиянию просветительских идей (уважению к государству, воспитанию и т. д.) сумели создать такой тип мышления, который основывался не на расплывчатом представлении о культуре, а на государстве живущем по строгим законам. Именно благодаря такому отношению к государству и стал возможен панславизм, который требует именно государственного объединения под эгидой России.

Принцип романтизма «каждый слышит своего барабанщика» тоже нашел свое применение. У Данилевского, например, он получил такое выражение: если западные цивилизации выглядят более развитыми, например, по параметрам науки, технических изобретений, то это совершенно не означает, что у нас, как шутил Н. К. Михайловский, кроме самовара ничего 5 Thoreau Henry D. Civil disobedience // Civil disobedience and Other Essays. New York. 1993. P.

11.

Хомяков А. С. Мнение русских об иностранцах // Хомяков А. С. Полное собр. соч. Т. 1. М.,

1878. С. 36.

7 См. Цимбаев Н. И. Славянофильство. М., 1986.

8 РГАЛИ. Ф. 1380 Миллер О. Ф. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 2-3.

изобрести не могут9. Это только означает, что у Востока, как и у России, свой путь развития, которому ей необходимо следовать, не подражая и не заискивая перед Западом, чтобы достичь своей вершины10.

В молодости он имел довольно радикальные убеждения, (Данилевский проходил по делу М. В. Буташевича-Петрашевского), он так же прошел период увлечения западноевропейским либерализмом, прежде чем в средние годы он вновь вернулся к консервативным идеалам своего детства11.

С тех пор он хотел написать книгу о славянстве и восточном вопросе. Он долго собирался с мыслями, копил материал, но обстоятельства сложились так, что только к 60-м годам он реализовал свой замысел. В 1869 году его работа «Россия и Европа» была напечатана в нескольких номерах только что открывшегося журнала «Заря». Книга стала оплотом панславистских идей, ее даже называли «катехизисом славянофильства».

Время для обнародования своих мыслей Данилевский выбрал не самое удачное: в эпоху либеральных реформ, в эйфории нововведений никого не занимали ни панславизм, ни консервативные идеи автора. Консервативных периодических изданий практически не существовало, а если и были, то влияние их было не велико. Даже самый крупный из «прорусских» журналов «Русский вестник», издаваемый М. Н. Катковым имел небольшое число подписчиков и постоянные материальные проблемы12. Поэтому не удивительно, что «Заря», провозгласившая в объявлении об издании, что «авторитет запада теряет с каждым годом прежнюю силу … И вообще нельзя слепо подчиняться чужим понятиям» и т. д. не могла стать популярным журналом13.

К «России и Европе» читающая публика отнеслась равнодушно и даже негативно. Общее настроение выразил сотрудник «Зари» Петр Щебаньский, скрывшийся под псевдонимом П. Щ., который в апрельской книжке «Русского вестника» заявил, что «ныне культура одна для всех: это та, которая с Востока перешла в Грецию и оттуда разлилась почти по всей Европе и Америке»14. Даже близкий друг Данилевского Страхов с грустью констатировал: «Но где же искать другой жизни? Европейские нравы и обычаи уже распространились по всему земному шару; везде власть и движение, рост и сила принадлежат Европе, а всякая другая жизнь лишена 9 Михайловский Н. К. Записки профана // Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. Т. 3. СПб.,

1900. С. 886.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 130.

См. Семенов-Тян-Шаньский П. П. Мемуары. Т. 1. Пг., 1917. С. 180-182.

ГАРФ. Ф. 1099. Филиппов Т. И. Оп. 1. Ед. хр. Л. 2.

РГАЛИ. Ф. 191. Ефремов П. А. Оп. 1. Ед. хр. 3369. Л. 276.

П. Щ. Литературные заметки // Русский вестник. 1869. № 5. С. 362.

развития и будущности»15. Но время консерватизма еще не настало. В середине XIX века даже Погодину, чтобы привлечь внимание к своим мнениям, приходилось гордиться своим знакомством с западниками. Так Аполлон Григорьев, чтобы напечатать статьи Погодина уверяет издателя, что «Колокол» с уважением передает письмо Погодина и другая западническая газета «Русская газета» чуть что в каждом номере печатает его статьи, и статьи эти производят эффект»16. Каждый издатель боялся показаться ретроградом.

Николай Яковлевич Данилевский обосновывает теорию культурно-исторических типов. У него славянство отдельный тип, который развивается на собственных, изначально присущих ему основаниях. Главное — это идея славянства, она выше всяких других идей, — провозглашал Данилевский17. Он, можно сказать, доводить мысль Погодина до конца, создает отдельное государство. Но, однако, Михаил Петрович, как и самые активные «любители славянства» не шел так далеко. Например, в одной из статей о славянском вопросе он писал: «Никакого панславизма у нас нет … Мы любим славян, ну и они нас любят, вот и все: политике сюда нечего соваться»18. Однако в 40-е годы, когда правительство обратилось к нему за разъяснениями по поводу истории славянских государств и нынешнего их положения, он писал: «Должно удивляться, как при таких разнообразных сатанинских усилиях все славяне не подверглись до сих пор немецкому влиянию, не упали духом, не потеряли своей национальности19. В этой записке он так же указывал, что нельзя оставлять славян под владычеством Австрии, но документ этот носил секретный характер и оставлен был правительством без внимания, о чем в годы Крымской войны, когда правительство вновь обратилось к нему, Погодин говорил не без упрека20.

В своих исторических сочинениях Погодин выразил мнение большинства ревнителей славянской самобытности: «Нет! Западу на Востоке быть нельзя, и солнце не может закатываться там, где оно восходит!»21 Данилевский разделял эмоции Погодина, хотя его и сочли «кодификатором славянофильства» он был ближе к мировоззрению известного русского исСтрахов Н. Н. Воспоминания и отрывки. СПб., 1892. С. 7.

РГАЛИ. Ф. 160 Григорьев А. А. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 1 об.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1993. С. 475.

Погодин М. П. Письмо к редакторам русских газет // Погодин М. П. Собрание статей, писем и речей по поводу славянского вопроса. М., 1978. С. 189.

19 РГАЛИ. Ф. 373 Погодин М. П. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 2 об.

РГИА. Ф. 1201 Перовские. Оп. 1. Ед. хр. 123. Л. 1.

Погодин М. П. Науки. Параллель русской истории с историей западно-европейских государств, относительно начала. б/д. б/м. С. 18.

торика, нежели к Хомякову или Аксакову. Он достаточно четко выразил свое мнение о государстве уже и в «России и Европе», но лучше всего высказал его в своих политических статьях. «По глубокому моему убеждению, — писал Данилевский, — политическая сторона есть основание, на котором может быть возведено культурное здание, а не наоборот, как многие думают. Нигде культурное развитие не предшествовало утверждению политической самобытности народа»22.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный историко-архитектурный и этнографический музей-заповедник “Кижи”» РЯБИНИНСКИЕ ЧТЕНИЯ – Материалы VII конференции по изучению и актуализации культурного наследия Русского Севера Петрозаводск УДК 930.85(470.1/2) (063) ББК 63.3(2)6-7(231) Р Ответственный редактор доктор филологических наук Т.Г. Иванова В сборнике публикуются материалы VII конференции по изучению и актуализации культурного наследия Русского Севера...»

«Дагестанский научный центр Российской академии наук Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН Министерство по национальной политике, информации и внешним связям Республики Дагестан Республиканское общество дружбы, культурных и экономических связей Дагестана с Азербайджаном ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СВЯЗИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА И АЗЕРБАЙДЖАНА? ЧЕРЕЗ ПРОШЛЫЙ ОПЫТ. ВЗГЛЯД В XXI ВЕК •/ Материалы торжественного собрания и Международной научно-практической конференции, посвященных...»

«ВЕСТНИК РОИИ Информационное издание Межрегиональной общественной организации содействия научно-исследовательской и преподавательской деятельности «Общество интеллектуальной истории» № 30, 2015 Электронную версию всех номеров «Вестника РОИИ» можно найти на сайте РОИИ по адресу: http://roii.ru Умер Борис Георгиевич Могильницкий. Не стало Ученого, для которого несуетное служение Истории было главным делом жизни. Он посвятил свое научное творчество сложнейшим проблемам методологии и историографии...»

«ISSN 2412-9755 НОВАЯ НАУКА: ОТ ИДЕИ К РЕЗУЛЬТАТУ Международное научное периодическое издание по итогам Международной научно-практической конференции 29 ноября 2015 г. Часть 1 СТЕРЛИТАМАК, РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ РИЦ АМИ УДК 00(082) ББК 65.26 Н 72 Редакционная коллегия: Юсупов Р.Г., доктор исторических наук; Шайбаков Р.Н., доктор экономических наук; Пилипчук И.Н., кандидат педагогических наук (отв. редактор). Н 72 НОВАЯ НАУКА: ОТ ИДЕИ К РЕЗУЛЬТАТУ: Международное научное периодическое издание...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «КЕМЕРОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» БЕЛОВСКИЙ ИНСТИТУТ (ФИЛИАЛ) НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ сборник статей X Международной научной конференции БЕЛОВО 20 УДК 001:37 (063) ББК Н 34 Печатается по решению редакционно-издательского совета КемГУ Редколлегия: д. п. н., профессор Е. Е. Адакин (отв. редактор) к. т. н., доцент В. А. Саркисян к. т. н., доцент А. И....»

«VI Всероссийская конференция «Сохранение и возрождение малых исторических городов и сельских поселений: проблемы и перспективы» г. Ярославль, Ростов Великий 27– 29 мая 2015 года СБОРНИК ДОКЛАДОВ КОНФЕРЕНЦИИ В сборник вошли только те доклады, которые были предоставлены участниками. Организаторы конференции не несут ответственности за содержание публикуемых ниже материалов СОДЕРЖАНИЕ Приветственное слово губернатора Ярославской области 1. С.Н. Ястребова. Приветственное слово министра культуры...»

«Вестник ПСТГУ Панова Ольга Юрьевна, II: История. д-р филол. наук, История Русской Православной Церкви. доцент кафедры истории зарубежной литературы 2015. Вып. 5 (66). С. 90–114 филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова olgapanova65@gmail.com СКЕПТИЧЕСКИЙ ПАЛОМНИК: ТЕОДОР ДРАЙЗЕР И РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В 1927 Г. В ходе своей поездки по СССР (4.11.1927–13.1.1928) Теодор Драйзер в числе прочего уделял много внимания знакомству с политикой советского государства в области религии...»

«АГЕНТСТВО ПЕРСПЕКТИВНЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ (АПНИ) СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ НАУКИ И ТЕХНОЛОГИЙ Сборник научных трудов по материалам II Международной научно-практической конференции г. Белгород, 31 мая 2015 г. В семи частях Часть III Белгород УДК 001 ББК 72 C 56 Современные тенденции развития науки и технологий : сборник научных трудов по материалам II Международной научноC 56 практической конференции 31 мая 2015 г.: в 7 ч. / Под общ. ред. Е.П. Ткачевой. – Белгород : ИП Ткачева Е.П.,...»

«Оргкомитет конференции приглашает принять участие в работе в ежегодной Научной конференции «Ломоносовские чтения» и Международной научной конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Ломоносов – 2015». Конференции пройдут 21-23 апреля 2015 года в рамках празднования 260-летия образования Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. Открытие конференции состоится 22 апреля 2015 года в Филиале МГУ имени М.В. Ломоносова (улица Героев Севастополя, 7). Организационный...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Елабужский институт Казанского (Приволжского) федерального университета Материалы III Всероссийской научно-практической конференции с международным участием РИСК-МЕНЕДЖМЕНТ В ЭКОНОМИКЕ УСТОЙЧИВОГО РАЗВИТИЯ 10 декабря 2014 года Елабуга – 2015 УДК 330+368+369 ББК 65.9(2)261.7+65.27 Р54 Печатается по решению Редакционно-издательского совета ФГАОУ ВПО Елабужского института Казанского (Приволжского) федерального университета (Протокол № 44 от...»

«7.2. ИСТОРИя СТАНОВЛЕНИя ПРИРОДООХРАННЫХ ОРгАНОВ ТАТАРСТАНА: 25 ЛЕТ НА СЛУЖБЕ ОХРАНЫ ПРИРОДЫ ТАТАРСТАНА Глобальное создание общенациональных государственных структур (агентств, министерств, советов и т.п.) в развитых странах характерно для 70-80-х гг. ХХ в. Толчком для этого послужили первые международные усилия в области охраны окружающей среды. В результирующих документах Первой международной конференции по окружающей среде и развитию, созванной Организацией Объединенных Наций в Стокгольме...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ РЕКЛАМА И PR В РОССИИ СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ Материалы XI Всероссийской научно-практической конференции 13 февраля 2014 года Рекомендовано к публикации редакционно-издательским советом СПбГУП Санкт-Петербург ББК 65.9(2)421 Р36 Научные редакторы: Н. В. Гришанин, заведующий кафедрой рекламы и связей с общественностью СПбГУП, кандидат культурологии; М. В. Лукьянчикова, доцент кафедры рекламы и связей с общественностью...»

«ОБЩЕСТВО «ЗНАНИЕ» САНКТ-ПЕТЕРБУРГА И ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ИНСТИТУТ ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ, ЭКОНОМИКИ И ПРАВА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ АКАДЕМИИ ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК 1943 — ГОД ВЕЛИКИХ ПОБЕД МАТЕРИАЛЫ МЕЖРЕГИОНАЛЬНОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ С МЕЖДУНАРОДНЫМ УЧАСТИЕМ 19 февраля 2013 г. СА НКТ-ПЕТЕРБУРГ ББК 63.3(2)622 Т 93 Редкол легия: С. М. К л и м о в (председатель), М. В. Ежов, Ю. А. Денисов, И. А. Кольцов ISBN 978–5–7320–1248–4 © СПбИВЭСЭП, 2013 В. М....»

«Материалы международной конференции Москва, 8–10 апреля 2010 г. МОСКВА ОЛМА Медиа Групп УДК 94(47+57)„1941/45“ ББК 63.3(2)621 П 41 Редакционный совет: академик Чубарьян А. О., д.и.н. Шубин А. В., к.и.н. Ищенко В. В., к.и.н. Липкин М. А., Зверева С. Н., Яковлев М. С. (составитель) Издание осуществлено при поддержке Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ П 41   Победа  над  фашизмом  в  1945  году:  ее  значение  для  народов ...»

«Генеральная конференция 38 C 38-я сессия, Париж 2015 г. 38 C/20 3 ноября 2015 г. Оригинал: английский Пункт 4.6 повестки дня Управление институтами категории 1 в области образования АННОТАЦИЯ История вопроса: В своей резолюции 37 С/14 Генеральная конференция просила Генерального директора представить Исполнительному совету обновленную информацию об управлении институтами категории в области образования с целью передачи на рассмотрение Генеральной конференции на ее 38-й сессии соответствующих...»

«БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ И. В. ПАСЮКЕВИЧ ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ РОМАНОВ ТОМАСА КЕНИЛЛИ Минск БГУ УДК 821 Утверждено на заседании кафедры английского языка и речевой коммуникации Института журналистики БГУ Рецензенты: кандидат филологических наук О. А. Судленкова; кандидат филологических наук В. Г. Минина Пасюкевич, И. В. Художественное своеобразие исторических романов Томаса Кенилли [Электронный ресурс] / И. В. Пасюкевич. – Минск : БГУ, 2013. ISBN...»

«НОМАИ ДОНИШГОЊ УЧЁНЫЕ ЗАПИСКИ SCIENTIFIC NOTES № 2(43) 2015 07.00.00. ИЛМЊОИ ТАЪРИХ ВА БОСТОНШИНОСЇ 07.00.00. ИСТОРИЧЕСКИЕ НАУКИ И АРХЕОЛОГИЯ 07.00.00. HISTORICAL SCIENCES AND ARCHEOLOGY 07.00.02. ТАЪРИХИ ВАТАН 07.00.02. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ 07.00.02. NATIVE HISTORY УДК 9 (С)16. И.А. МАМАДАЛИЕВ ББК 63.3(2) 7-36 ВОССТАНИЕ 1916 ГОДА ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ XXI ВЕКА (посвящается 100-летию восстания в Худжанде) С предыдущего года (2014) для историков, исследователей колониальной Центральной Азии открылась...»

«Министерство образования и науки Республики Казахстан Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова Казахстанский филиал Евразийский национальный университет имени Л.Н. Гумилева XI Международная научная конференция студентов, магистрантов и молодых ученых «ЛОМОНОСОВ – 2015» 10-11 апреля Астана 2015 Участникам ХI Международной научной конференции студентов, магистрантов и молодых ученых «Ломоносов 2015» в Казахстанском филиале Московского государственного университета имени...»

«Санкт-Петербургский центр по исследованию истории и культуры Скандинавских стран и Финляндии Кафедра истории Нового и Новейшего времени Института истории Санкт-Петербургского государственного университета Русская христианская гуманитарная академия Санкт-Петербург St. Petersburg Scandinavian Center Saint Petersburg State University, Department of History The Russian Christian Academy for the Humanities Proceedings of the 16 th Annual International Conference Saint-Petersburg Р е д а к ц и о н н...»

«АГЕНТСТВО ПЕРСПЕКТИВНЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ (АПНИ) СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ НАУКИ И ТЕХНОЛОГИЙ Сборник научных трудов по материалам III Международной научно-практической конференции г. Белгород, 30 июня 2015 г. В шести частях Часть VI Белгород УДК 00 ББК 72 C 56 Современные тенденции развития науки и технологий : сборник научных трудов по материалам III Международной научноC 56 практической конференции 30 июня 2015 г.: в 6 ч. / Под общ. ред. Е.П. Ткачевой. – Белгород : ИП Ткачева Е.П.,...»







 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.