WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |

«THE PHILOSOPHICAL AGE ALMANAC THE IDEA OF HISTORY IN RUSSIAN ENLIGHTENMENT St. Petersburg Санкт-Петербургское отделение Института человека РАН Санкт-Петербургский филиал Института ...»

-- [ Страница 10 ] --

В начале 1770-х годов русский читатель мог познакомиться с интерпретацией законов Ликурга в двух переводах работ одного из самых последовательных сторонников уравнительного коммунизма среди французских просветителей XVIII века — Габриэля Мабли12. Один из переводов был сделан, как установил Ю. М. Лотман, П. П. Курбатовым14, а другой, как известно, А. Н. Радищевым15. Первый перевод вышел в свет в августе 1772 г., второй — в конце 1773 г. В «Размышлениях Фокионовых» в законах Ликурга Мабли подчеркивает законодательное установление имущественного равенства и принудительное ограничение потребностей.

В «Размышлениях о греческой истории», переведенных Радищевым, это высказано еще более категорично16: «Ликург, желая граждан сделать достойными истинную вкушати вольность, учредил в имении их совершенное равенство, но он не остановился при новом земель разделе. Природа вселила в лакедемонян без сомнения неодинаковые страсти, не тот же замысел в приращении своих наследств: и для того он опасался, чтобы сребролюбие не собрало поместья в единую руку … Ликург изгнал употребление сребра и злата и пустил в обращение железную монету. Он учредил народные столы, где каждый гражданин принужден был непрестанный подавать пример воздержания и строгости»17.

Законы Ликурга, в представлении Радищева, могли послужить образцом для создания общества мелких собственников, работающих на себя, на собственной земле18.

«Законы Ликурга» при всей своей заманчивости не содержали в самих себе условий для перехода, хотя бы мысленного, от утопии к исторической действительности, к русской истории и к современному положению России во второй половине XVIII века. Нужна была русская политическая утопия, к которой можно было обращаться для критики современности.

Элементы такой утопии уже в 1750-е годы были представлены в трагедиях См. Giovanni Stiffoni. Utopia e Regione in G. Bonnot De Mably. Edizione Milella — Zecce.

1975, где указывается, между прочим, и на то, что «мечты Мабли о Ликурговых законах были подвергнуты критике в специальном сочинении, см. стр. 148.

(Мабли) Разговоры Фокионовы о сходности нравоучения с политикою, собранные греком Никоклесом. СПб. 1772.

См. Ю. М. Лотман. «Радищев и Мабли». — Сб. XVIII век, № 3, М.-Л., 1958, стр. 286-288.

Мабли. Размышления о греческой истории, или о причинах благоденствия и несчастия греков. СПб, 1773.

Г. А. Гуковский. Примечания — А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений. Т. 2. М.-Л., 1941, стр. 407-413. Лотман. «Радищев и Мабли», стр. 289-308.

Радищев. Полн. собр. соч., т.2, стр. 237.

Лотман. «Радищев и Мабли», стр. 307-308.

Сумарокова из жизни домонгольской Руси19. Этот «утопизм» сумароковских трагедий, по-видимому, имел в виду Карамзин, когда писал в «Пантеоне российских авторов», что Сумароков, «называя героев своих именами древних князей русских, не думал соображать свойства, дела и язык их с характером времени»20. Высокий строй морально-этического сознания, единство частного интереса и общего блага — такой изображает Древнюю Русь Сумароков в своих трагедиях. Отношения между князьями и подданными определяются не страхом и покорностью, а разумным пониманием общественного долга с обеих сторон. Отступление от общих принципов морали превращает властителя в тирана, а подданным разрешает все формы сопротивления, вплоть до восстания. Не называемая, но подразумеваемая основа политических отношений Древней Руси — договорная, взаимно обусловленная соглашением двух равных сторон — народа и князя.

На трагедиях Сумарокова, под воздействием их гражданского пафоса, воспитывалось несколько поколений русской дворянской интеллигенции.

Трагедии Сумарокова проникнуты духом утопизма, но политической утопии в собственном смысле в них не было, хотя потребность в идеализированном изображении какой-либо эпохи русской жизни для противопоставления ее неправильному ходу развития стала ощущаться уже в конце 1760-х годов.

В творчестве Н. И. Новикова сумароковская концепция русского прошлого получила дальнейшее развитие и большую социальную конкретизацию. В послепетровской России в жизни и нравах господствующего «образованного» сословия — дворянства — Новиков не находил тех национальных начал морали и нравственности, которые ему представлялись идеальной основой допетровского уклада русской жизни21. Такое представление у Новикова распространялось на всю допетровскую Россию — в этом была существенная разница между ним и Сумароковым, идеализировавшим Киевскую Русь, а не Московское государство. К этим своим взглядам Новиков пришел не сразу. В «Трутне» и «Живописце» (1772) они еще только-только намечаются, но в «Кошельке» и в так называемом втором издании «Живописца» (1775) они уже получили развитие и систематический вид. Во вступительной статье к «Кошельку» Новиков говорит о том, что он свою литературную работу посвящает защите и прославлению См. И. З. Серман. Русский классицизм. Л. 1973, стр. 125-137.

Н. М. Карамзин. Избранные сочинения в двух томах. М.-Л., 1964, т. 2, стр. 170.

См. История русской литературы. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1947, т. 4, стр 132.

«древних великих добродетелей», которые украшали «наших праотцев и кои некоторые из наших соотечественников еще и поныне осиявают»22.

В «Разговоре между россиянином и французом» россиянин снова вспоминает «наших предков», которые «во сто раз были добродетельнее нас»23. В «Разговоре немца с французом» немец высказывает следующий парадокс: «Кажется мне, что мудрые древние российские государи якобы предчувствовали, что введением в Россию наук и художеств наидрагоценнейшее российское сокровище, нравы, погубятся безвозвратно, и потому лучше хотели подданых своих видеть в некоторых частях наук незнающими, но с добрыми нравами, людьми добродетельными, верными Богу, государю и отечеству»24. В другой статье «Кошелька», в письме «Французского защитника» тенденциозно характеризуется история России с самых древнейших времен. «Французский защитник» не видит в русской истории и в национальном характере древних российских добродетелей, о подражании которым говорил немец. О царе Иване Васильевиче он пишет, что тот «сверг с себя иго татарское, распространил и увеличил свое владение, но нравы в России остались те же, и невежество в такой же, как и прежде было, силе: ибо бичом, ярмом и мечом нравы никогда не исправляются»25.

Французский защитник утверждает, что до Петра I в России не было ни наук, ни просвещения, даже «никаких книг», но и Петр «не с той стороны принялся за просвещение нравов: ибо немцы, голландцы и англичане никогда бы нравов наших не просветили»26.

В основе этих статей и предисловий Новикова к его историческим публикациям содержится одна, общая идея, представляющая собой своеобразное преломление взглядов Руссо, который считал, что приобщение к европейской цивилизации, насильственно осуществленное Петром, было пагубно для России и русских. Петр «хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских»27. Принимая это положение Руссо, Новиков, по-видимому, не был с ним согласен до конца. Во всяком случае, у него всюду речь идет о нравах в собственном смысле слова, о состоянии духа нации в целом, а не о политическом строе России, о котором говорит Руссо»28.

Н. И. Новиков. Избранные сочинения. М.-Л., 1951, стр. 75.

–  –  –

Ж.-Ж. Руссо. Трактаты. М., 1969, стр. 183.

См. Ю. М. Лотман «Руссо и русская культура XVIII века». — В кн. Эпоха просвещения. Л.:

Изд. «Наука», 1967, стр. 233-234.

«Великость духа … украшенного простотой» — вот содержание «древних российских добродетелей», об упадке которых скорбит Новиков.

Очень характерно для Новикова-традиционалиста, что в «Живописце»

законы Ликурга упоминаются только дважды, и оба раза в совершенно определенном контексте — в преувеличенно комплиментарных письмах Екатерине II, прославляющих ее как нового Ликурга. Одно из этих писем опубликовано в журнале как «перевод с письма господина Доминика Диодати из Неаполя 1771 года, октября 7 дня, посланного к россиянину, пославшему ему в подарок «Наказ» ее императорского величества, данный Комиссии о сочинении проекта нового уложения»29. Диодати в своем письме пишет: «И самому Платону, что бы показалось, если бы узнал он, что «Наказ» сей не Солоном, не Ликургом, ниже каким другим мудрецом, но Екатериной II написан»30.

Как отклик на это письмо Новиков поместил через несколько номеров перевод письма Фридриха II, короля прусского, Екатерине, написанного в ответ на присылку «Наказа» 26 ноября 1767 г.31 Фридрих столь же щедро сравнивает Екатерину с великими законодателями древности — Ликургом и Солоном32.

Потребность политической утопии на русском материале возникла, повидимому, в результате того воздействия, которое оказало на русскую общественную мысль восстание Пугачева. Материалы для такой национально-исторической утопии были тщательно разработаны историками.

Первым из историков России, занявшимся Новгородом республиканской эпохи, был Миллер33: «Управление в Новгороде … — по Миллеру — было точно так распоряжено, как в немецких вольных государственных городах или ганзейских, которые может быть и служили им примером сего распоряжения»34. Князей в Новгороде Миллер называет «комендантами городского войска», а вечевой колокол, по его словам, «почитался защитой города и явным свидетельством народной вольности»35.

Сатирические журналы Н. И. Новикова. Редакция, вступительная статья и комментарий П. Н. Беркова. М.-Л., 1951, стр. 324-326.

Там же, стр. 325. О причинах появления этого письма см.: Ф. Веттури. «Неаполитанские литературные отклики на русско-турецкую войну (1768-1774)». — В кн.: XVIII век, сборник 10, Русская литература XVIII века и ее международные связи. Памяти чл.-корр. АН СССР Павла Наумовича Беркова. Л., 1975, стр. 121.

Сатирические журналы Новикова, стр. 359-360.

–  –  –

См. С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века. Ч. 2, Л., 1965, стр. 220-222.

Там же, стр. 221.

3 Там же, стр. 222.

Вслед за Миллером и под его влиянием подробно разработал новгородскую историю князь М. М. Щербатов36.

В его «Истории Российской»37 (особенно тт. I и II) Новгород и новгородские порядки описаны совершенно несходно с другими русскими княжествами. Удельный период, по Щербатову, — это торжество силы и царство произвола, среди которого выделяется Новгород своим правосознанием и договорным характером отношений между городом и князьями. У

Щербатова нет особой главы о Новгороде, но по всей книге последовательно проводится такое представление о Новгородской «республике»:

«Правление сего сильного града было народное, и является, что по обыкновенным беспорядкам, бывающим в республиках, он подпадал под властьи с покоренными ему народами варягами … которые и брали с них дань по белке с дыма … вскоре новгородцы … взбунтовавшись, не только перестали давать варягам дань, но и самих их за море прогнали и избрали себе в посадники некоего новгородского достойного мужа, именуемого Гостомысл»38.

Так называемое призвание варягов по совету Гостомысла было, по мнению Щербатова, следствием междоусобицы и неустройств. Щербатов твердо придерживается убеждения, что «Новгородцы, избрав себе в государи сих трех князей, не дали им неограниченной власти, а единственно токмо препоручили им, дабы они границы от вражеских нападений защищали … Но после Рюрик сию власть себе приобрел, как будем иметь случай показать»39.

Щербатову настолько дорога эта идея ограничения самодержавной власти в России с самого ее начала, что его не смущают противоречивые мнения летописцев и по этому вопросу. Утопист победил в нем историка.

Отсюда и уклончивое отношение Щербатова к оценке восстания Вадима. Щербатов не становится на сторону Рюрика или Вадима в их конфликте: «Темнота истории, — пишет он, — скрывает от сведения нашего, что подало притчину к сему возмущению, от беспокойного ли нрава новгородцев оное было произведено, или князь Рюрик хотел по обыкновенному в людях честолюбию переступить границы врученной ему самовольно власти и утеснить любящий вольность народ. Но какие бы к тому причины ни были, однако бунтовщики ли, или защитники своих прав, новгородцы, См. Пештич. Русская историография XVIII века, Ч. 3. Л., 1971, стр. 36-48.

37 М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. Т. 1. От начала до кончины великого князя Ярослава Владимировича. СПб. 1770, т. 2. От начала царствования Изяслава Ярославовича до покорения России татарами. СПб., 1771.

38 М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. Т.1, СПб, 1770, стр. 190-191.

39 Там же, стр. 192.

под предводительством их начальника Вадима, нареченного храбрый, успеху не имели и оной со многими новгородскими сановниками и с другими храбрыми людьми был по велению Рюрика убиен»40.

И в следующем томе «Истории Российской» любовь к вольности новгородцев и договорность отношений с князьями представляется Щербатову несомненной и тогда, когда явных доказательств этого нет. Так, «по пришествии же князя Ростислава в Новгород, жители сего града прежде вручения ему власти, привели его на епископский двор и тут принудили его присягать, но в чем, о том летописатели не повествуют, однако по употребленному слову на их поле является, что сия присяга состояла в сохранении их прав и вольностей»41. В особом «Рассмотрении» «О состоянии России, ее законов, обычаев и проявлений»42, которое предшествует главам о нашествии татар, Щербатов среди причин «разорения России» в удельный период называет и «вольность», хотя пишет о ней с подлинным восторгом: «Самая вольность народная, драгоценнейший дар для человечества, влагающая в сердце неустрашимую храбрость и совершенную любовь к отечеству, быв во зло употреблена, единой из причин разорений России была»43.

По-видимому, можно считать, что именно историку Щербатову принадлежит приоритет в таком переосмыслении истории, которое вело к созданию новой политической утопии, но уже на национально-историческом материале.

Щербатов изложил исторический материал таким образом, чтобы внушить читателям «Истории Российской» представления об изначальнодоговорных отношениях между князьями и «народом» в Новгороде. Тем самым неограниченная власть русских самодержцев выглядела как нарушение законности, как отход от традиции исконного славянского конституциализма.

В этом собственно и был утопизм политической теории Щербатова, который построил ее на материале, как ему казалось, исторически достоверном.

В русской литературе 1780-х годов созданная в общем виде Щербатовым политическая утопия договорного характера княжеской власти отразилась у представителей самых разных направлений русской общественной мысли от Екатерины II до Радищева. Разработка новгородской про

–  –  –

М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. Т. 2. СПб., 1771, стр. 148.

Там же, стр. 535-537.

43 Там же, стр. 257.

блематики в историческом представлении «Из жизни Рюрика»44 (1786) интересна только в политическом смысле. Екатерина извлекла из щербатовской «Истории» те сомнительные, по мнению историка, предположения, следуя которым можно было установить родство Рюрика и его братьев с Гостомыслом. Как указал еще Замотин, цель исторического представления — «показать, что славяне уже до призвания князей вполне сжились с порядкам единодержавия и научились повиноваться своему великому князю даже в ущерб своему национальному чувству»45.

И драмы, и исторические сочинения Екатерины не имеют для нас интереса сами по себе46. Появление их симптоматично в том смысле, что если сама коронованная публицистка взялась за борьбу с новгородской политической утопией, то, очевидно, она получила известное распространение в русском обществе и представлялась ей опасной и вредной. С другой стороны, то, что Княжнин построил на новгородской утопии свою лучшую трагедию, Радищев посвятил ей главу в «Путешествии», а еще через десятилетие к ней обратились Херасков в большой поэме «Царь, или спасенный Новгород» (1800) и Карамзин в «Марфе Посаднице» (1802), подтверждает наше предположение о ее значительной распространенности, на которую так чутко реагировала Екатерина II.

Собственно литературный приоритет в разработке новгородской утопии принадлежит Княжнину.

Как указал еще Г. А. Гуковский, в «Вадиме Новгородском» для Княжнина важна … мысль об исконной свободе русского народа, о чуждом для него характере самодержавия. Вадим Княжнина — блюститель вольности, свойственной его родине, и он добивается не новых форм правления, а сохранения того, что принадлежит Новгороду по праву и по традиции»47. Однако сохранение этой «вольности», исконного республиканского порядка в Новгороде невозможно. В изображении Княжнина в Новгороде имеются три силы: народ, «вельможи» и княжеская власть.

Хранителем республиканских идеалов и традиций являются только «вельможи, да и то далеко не все», народ же в целом устал от внутренних раздоров, в которых виновата другая часть вельмож:

44 Императрица Екатерина II. Сочинения. СПб., 1893, стр. 308-323.

И. И. Замотин. «Предание о Вадиме Новгородском в русской литературе». Филологические записки. 1899, т. 5, стр. 21.

См. Г. А. Гуковский. «Екатерина II». В кн. История русской литературы. Т. 4. М.-Л., 1947.

И. З. Серман. «Ипполит Богланович и официальная обработка фольклора в 1780-е годы». В кн. Русская литература и фольклор (XI-XVIII вв.). Л., 1970, стр. 306-311.

Г. А. Гуковский. Русская литература XVIII века. М., 1939, стр. 363.

–  –  –

Такова картина новгородской «свободы» в тот момент, когда Гостомысл решился пригласить Рурика. Характерно для всей политической концепции Княжнина и ее литературного воплощения то, что эту картину воссоздает не сторонник самодержавия, не какой-нибудь из клевретов Рурика, а Вигор, пламенный республиканец, убежденный сторонник Вадима.

Рурик же считает, и, по-видимому, справедливо, своей главной заслугой то, что он «спас» народ от тирании вельмож. Отвечая другому стороннику Вадима — Пренесту, он говорит:

–  –  –

И уже совершенно в духе античной историографии, объяснявшей, что законы Ликурга и основанные на них спартанские добродетели были разрушены духом корыстолюбия, Рурик, как и Вигор, убежден в том, что в самих новгородцах уже нет качеств, необходимых для жизни в условиях республиканской свободы:

–  –  –

Я. Б. Княжнин. Избранные произведения. «Библиотека поэта». Большая серия. Второе издание. «Советский писатель». 1961, стр. 256.

49 Там же, стр. 282.

–  –  –

Рурик побеждает потому, что народ устал от свободы и хочет порядка и спокойствия под твердой властью царя.

Трагедия Княжнина наряду с поэтическим изображением утопического идеала русского просветительства — новгородской свободы — содержит и объяснение утопизма этого идеала. В «Вадиме Новгородском» непривлекательная в своей аморальности история побеждает утопию, неосуществимую из-за трагического несовершенства человеческой природы вообще.

Радищев, «возмутительная» книга которого была закончена примерно в одно время с «Вадимом Новгородским», прямо сопоставляет новгородские свободы с политическими утопиями античности: «Где мудрые Солоновы и Ликурговы законы, вольность Афин и Спарты утверждавшие?»51.

Ссылаясь на исторические источники, он говорит о народоправстве в Новгороде. Он пишет: «Известно по летописям, что Новгород имел народное правление (демократию, — сказали бы мы. — И. С.). Хотя у их были князья, но мало имели власти. Вся сила правления заключалася в посадниках и тысяцких. Народ в собрании своем на вече был истинный Государь … Торговля была причиною его возвышения. Внутренние несогласия и хищной сосед совершили его падение»52.

Радищев объясняет судьбу Новгорода исторически, он видит разные причины его падения, но главной он считает «хищного соседа», который не имел, по его мнению, никакого «права» «свирепствовать против» новгородцев.

50 Там же, стр. 298.

А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1938, т. 1, стр. 262.

Там же, стр. 262-263.

Новгородские свободы пали только потому, что московские князья оказались сильнее, а в мире истории, по мнению Радищева, только сила есть право53.

Позднее в «Сокращенном повествовании о приобретении Сибири»

Радищев внес существенные дополнения в свою оценку новгородских свобод, дополнения, представляющие, как кажется, результат его собственных наблюдений. Здесь он говорит о древности демократических институтов в русской истории, обосновывая это своими наблюдениями над общинным устройством русской деревни. В примечании он так поясняет происхождение вечевого колокола, который называет «палладиум вольности Новгородской»: «Что собрания общественные в России были употребительны, в доказательство служат остатки оных, и сии соблюдалися токмо в селах и деревнях. Когда крестьяне судить имеют о делах, до селения их касающихся, то делают сход, и на сем правильном, если не по закону основанном собрании, распоряжают они своими делами. Можно понять, сколь таковые сходы бывают шумны и расстройны, но общий приговор, хотя словесный, исполняется»55.

Радищев, таким образом, привлекает для обоснования своих политических взглядов и сочувствий наблюдения над современной жизнью русского крестьянина. За полустолетие до славянофилов Радищев в крестьянской общине увидел такую форму социальной самоорганизации народа, на сопоставлении с которой должна была бы строиться вся концепция русского исторического процесса — объяснение прошлого и прогнозы будущего.

Свою веру в демократию Радищев хотел обосновать научно, на изучении реальных интересов народа и действительных интересов народа и действительных форм его социального бытия. Новгородские свободы были для него лишь частным проявлением стихийного демократизма форм русской крестьянской жизни. Политическую дворянскую утопию Щербатова — Княжнина Радищев хотел заменить научным анализом действительных законов русской жизни и снова приходил к утопии, но уже социальной — той самой утопии, которой воодушевлялось русское демократическое движение от Герцена и Чернышевского до Михайловского и Успенского.

Отказавшись, казалось бы, от трактовки новгородских свобод как прекрасной, но недостижимой и исторически себя изжившей утопии, Радищев все же по каким-то внутренним побуждениям вернулся в конце 1790-х гг.

53 Там же, стр. 263.

54 А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений, т. 2, стр. 145-163. Написано в ссылке, т. е. в 1791-1796 гг.

–  –  –

к так его привлекавшим в молодости «Законам Ликурга». В поэме «Песнь историческая» Ликургу уделено не меньше внимания, чем исторически достоверным политическим деятелям Греции и Рима:

–  –  –

И с горечью повторяет Радищев популярное объяснение причин падения Спарты «развратом и корыстолюбием» (можно вспомнить и «Вадима

Новгородского» Княжнина!):

–  –  –

Образ Ликурга витал перед Радищевым и тогда, когда ему представилась возможность участвовать в реформе русского законодательства, в начале XIX века. В записке «О законоположении» он в качестве предварительных условий, исполнение которых необходимо для создания продуманной и единой системы законов, предлагает изучить законодательства других европейских стран и составить ясное представление о действи

<

Радищев. Полное собрание сочинений. т. 1, стр. 81.57 Там же, стр. 84.

тельных потребностях той страны, для которой новые законы предназначены. Указав на то, что Солон, Ликург, Пифагор путешествовали, чтобы изучить законы других народов, Радищев продолжает: «Иногда же, уразумев из виденного, что человека движет и что управляет в известных обстоятельствах и случаях, на познанных побуждениях сердца человеческого воздвигали здание законов во всем новое, с другими несходственное»58.

Иначе говоря, законы можно строить исторически, улучшая известное уже законодательство других стран, или философски, исходя из представлений о природе человека и его потребностях: «Сие действительно можно сказать о законоположении древнего Лакедемона, и Ликург произвел то, что никакому по нем законодателю произвести не удавалось, он произвел нечто целое, одним, так сказать, махом и все предписания свои устремил к цели единой и успел»59.

Напоминание о Ликурге в официальной записке Радищева60 показательно, по-видимому, для тех колебаний и сомнений, которые он испытывал, когда ему представилась некоторая возможность участвовать в реформе русских законов, то есть самому оказаться законодателем. Трудно поверить, что Радищев, подобно шиллеровскому Карлу Моору, предполагал создать государство, перед которым «Рим и Спарта покажутся женскими монастырями». Воспоминание о Ликурге должно было, очевидно, внушать идею о необходимости полного обновления русского законодательства, о необходимости все начинать сначала. Не мог Радищев серьезно предложить «Комиссии составления законов» ввести в России что-либо, напоминающее уравнительные законы Ликурга61.

Карамзин видел в Ликурге и его законах более предмет для сравнения и оценки русских деятелей, чем образец для подражания и претворения его реформ в новое время. Защищая Петра I и его реформаторскую деятельность от критики Левека62, он писал в «Письмах русского путешественника»: «Как Спарта без Ликурга, так Россия без Петра не могла бы прославиться»63.

58 А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений, т. 3, М.-Л., 1950, стр. 162.

А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений, т. 2, М.-Л., 1941, стр. 237.

См. «О законоположении» (1800-1802) — А. Н. Радищев, Полное собрание сочинений, т. 3, стр. 145-165.

См. Г. П. Макогоненко. Радищев и его время. М,. 1956, стр. 595-623.

62 Имеется в виду История России (1782-1783) Левека.

Н. М. Карамзин. Избранные сочинения в двух томах. М.-Л., 1964, т. 1, стр. 418. Впервые данный текст появился в издании «Писем русского путешественника» (1801).

Но уже в 1793 г. Карамзин высказался против преувеличенных восторгов по поводу реформ Ликурга64, а в начале 1802 г. в «Вестнике Европы»

Карамзин дважды вспоминает легендарного греческого законодателя с иронией и как что-то архаическое. В статье (переводной) говорится: «Ликург … сделал из Лакедемона обитель воинственных монахов, которые всякой день мучили себя, чтобы после храбро драться, и всякой день постились, чтобы сносить голод в походах»65. И далее в этой статье объясняется, почему идеи этих «политических янсенистов» ныне уже не отвечают истинным потребностям современного общества: «Философия и дальнейшие успехи человеческих знаний открыли нам таинство соединять веселье с делами, роскошь с силою и дурные нравы с великими подвигами. Мы свегнули с себя иго старинных моралистов, и новыми системами доказали ложь их мудрости. Все приняло другой вид, доходы стоят теперь наряду с добродетелями, торг занял место нравов, справедливость, бескорыстие, бережливость обратились в ничтожество от расчетов корысти, всеобщее гнетение порывает умы к опасным предприятиям и важным открытиям, воображение летает и находит новые способы счастия и богатства, все механические художества, все науки истощаются для новых средств защиты или истребления людей, все, одаренные великим умом, наперерыв стараются украсить жизнь, умножить число приятностей и наслаждений»66.

Ирония по отношению к новому, откровенно буржуазному обществу, соединяется в этой статье с непримиримым осуждением «древних законодателей» и их прямо не названных, но подразумеваемых последователей — якобинцев.

В следующем номере журнала напечатана речь Порталиса с обоснованием принципов нового «Гражданского уложения для Франции», более известного под именем «Кодекса Наполеона»67.

Возражая критикам «Кодекса», Порталис вспоминает в числе древних законодателей и Ликурга:

«Некоторые люди сожалеют, что в нашем плане нет ни одной великой общей идеи, что он представляет только соединение Римского права с нашими старинными обычаями. Но что такое великая идея? Смелая новость или учреждение, подобное Ликургову? Граждане законодатели! Уверимся, что Там же, стр. 132-134. Статья «Нечто о науках, искусствах и просвещении» (1793).

Вестник Европы, 1802, февраль, № 3, стр. 2.

–  –  –

Там же, стр. 65-77. «Речь государственного советника Порталиса, которому поручено было от консулов представить на рассмотрение законодательному совету новый проект гражданского уложения для Франции».

Сопоставление этого перевода с подлинником см.:

Ю. М. Лотман. «Эволюция мировоззрения Карамзина (1789-1803)». — Ученые записка Тартуского университета, вып. 51, 1957, стр. 150-152.

смелая новость бывает часто блестящим заблуждением и которое, подобно молнии, вместе сверкает и разит. Отличим дух творческий от духа разрушительного. Учреждения Ликурговы и Солоновы, столь для нас чудесные, были основаны на тогдашних нравах»68. И далее Порталис говорит о том, что «ныне торговля произвела между государствами такую связь», что законы каждого государства должны ориентироваться на эти связи, а не уединяться в своей исключительности. Выдумывание «совершенно новых законов», по мнению французского правоведа противоречит данным истории, от законодателя потребуется умеренность и осторожность в соединении «нового» с «наследием отцов наших».

Порталис осуждает просветительскую идеологию XVIII века именно за ее политический утопизм: «С половины осьмого-надесять века умы в волнении. Вы возгордились открытиями своими в физике и захотели преобразить мир политический. Все старое казалось нам несовершенным и сие чувство произвело множество творений, которые воспалили разум, не просветляя его, и завели нас в страну мечтаний»69.

«Страна мечтаний» — это и есть утопия, в которую хотели вывести человечество якобинцы. Но Карамзин, когда он выбирал для своего журнала критические суждения о «Законах Ликурга», имел в виду не только критику якобинского периода французской революции, но и просветительскую мысль XVIII в целом, в том числе и русскую.

Карамзин вполне согласен с Порталисом и другими составителями Наполеоновского кодекса: для них Ликург уже начисто ушел в область утопии. Радищев же считал, что только коренной переворот в русском законодательстве может принести нации пользу, хотя бы отдаленно напоминающую то, что сделал для Спарты Ликург.

В отличие от «Законов Ликурга», для литературы русской на самом рубеже двух столетий новгородская политическая утопия продолжает сохранять все свое значение.

Престарелый Херасков посвящает обширную, в семи песнях «стихотворную повесть» тому самому легендарному эпизоду новгородской истории, который с такой силой и энергией изобразил в «Вадиме Новгородском» Княжнин. По мнению А. Н. Соколова, Херасков «привлекает легенду о Вадиме (в поэме он называется Ратмиром), трактуя ее в анти-княжеском духе»70. Г. А. Гуковский ранее указал на то, что в своей поэме ХераТам же, стр. 68-69.

<

–  –  –

А. Н. Соколов. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой половины XIX века. М., 1955, стр. 184.

сков «осуждает повстанцев, не хочет видеть в них ничего, кроме себялюбивого духа смуты, защищает самодержавие. Поэма недвусмысленно направлена против современных Хераскову событий во Франции»71.

Происхождение идеи свободы Херасков объясняет тем, что человечество, «познав» зло, стало руководствоваться в своих действиях только «умственностью», а не верой:

–  –  –

Бунт Ратмира, по Хераскову, это лишь следствие его и его единомышленников душевной испорченности. Свобода, к которой они призывают, это «безначалие» и анархия, ее никогда в Новгороде не было. Он всегда Гуковский. Русская литература XVIII века, стр. 370.

72 М. Херасков. Царь, или спасенный Новгород. М., 1800, стр. 149-150.

был послушен своим князьям, в которых видел оплот своей истинной свободы:

<

–  –  –

объясняет Гостомысл новгородским бунтовщикам спасительную миссию самодержавия.

Херасков хочет доказать мнимость, утопичность представлений о новгородской свободе, необоснованность этой утопии и случайный характер бунта против Рюрика, то есть против самодержавия, в котором поэт видит единственно законную и единственно возможную для России власть.

К новгородской теме обратился вскоре после Хераскова Карамзин в своей исторической повести «Марья Посадница, или Покорение Новгорода», опубликованной в начале 1803 года. Г. А. Гуковский считал, что русская история в ранних повестях Карамзина, например, а «Наталье, боярской дочери», дана как утопия. По его мнению, и в «Марфе Посаднице»

«новгородские герои … внеисторичны, это — античные герои в духе классической поэтики, и классические воспоминания явственно тяготеют над повестью. Недаром рядом с «вечем» и «посадниками» у Карамзина фигурируют «легионы»74.

Карамзин в своей трактовке новгородской политической утопии равно далек от всех своих предшественников. И, как это ни покажется странным, он ближе к Радищеву, чем к Княжнину, не говоря уже о Хераскове, поэма которого, по-видимому, ему не понравилась. Более того, в предисловии к «Марфе Посаднице» слышна явная полемика с Херасковым, отождествлявшим якобинцев и сторонников Вадима. В предисловии от «издателя старинного манускрипта», каким называл себя Карамзин, он пишет: «Сопротивление новгородцев не есть бунт каких-нибудь якобинцев: они сражались за древние свои устои и нравы, данные им отчасти самими великими князьями, например Ярославом, утвердителем их вольности»75. В полном согласии с Радищевым, Карамзин тоже думает, что никакого «праТам же, стр. 122.

Г. А. Гуковский. «Карамзин». — История русской литературы, т. 5, М.-Л.: Изд. АН СССР, 1941, стр. 69. О новгородском военачальнике Мирославе Карамзин пишет: «Он встречал на коне солнце, составлял легионы, приучал их к стройному шествию, к быстрым движениям и стремительному нападению...» (Карамзин. Избранные сочинения, т. 1, стр. 707.)

Там же, стр. 680.

ва» у Великого князя присоединять Новгород не было и что право ему заменила сила: «Мудрый Иоанн должен был для славы и силы отечества присоединить область Новгородскую к своей державе»76.

«Марфа Посадница» построена в значительной своей части как изображение политического диспута. Две первые речи — князя Холмского, московского воеводы, и Марфы Посадницы — написаны одним стилем, оба оратора воспитаны в одной школе политического красноречия. Но между ними есть существенная разница, в употреблении и смысловом содержании политических понятий. Для Холмского «вольность» гибельна77, при вольности новгородцы рабствуют своим боярам и богачам78. Холмский только трижды употребил это понятие в своей речи. Для Марфы «вольность»79 и ее синоним «свобода» есть опорные понятия, на которых строится вся ее речь. Такое расхождение не является чисто терминологическим. Речь Холмского содержит одну концепцию новгородской истории, речь Марфы — другую, прямо противоположную. По Холмскому, бунт Вадима был случайным эпизодом в истории Новгорода, а дальнейшее его существование — незаконное отделение от общерусского государства.

Марфа этому противопоставляет последовательное изложение истории новгородских свобод, уничтожить которые еще никому не удавалось.

Карамзину в этой повести удалось слить воедино художественнопластическое изображение трагического финала новгородской свободы со строго научным спором о характере новгородской истории. Холмский и

Там же.

Там же, стр. 683. «Граждане новгородские! В стенах ваших родилось, утвердилось, прославилось самодержавие земли русской. Здесь великодушный Рюрик творил суд и правду, на сем месте древние новгородцы лобызали ноги своего отца и князя, который примирил внутренние раздоры, успокоил и возвеличил город их. На сем месте они проклинали гибельную вольность и благословляли спасительную власть единого».

Там же, стр. 685. «Корыстолюбие, корыстолюбие ослепило вас! Русские гибнут, новгородцы богатеют. В Москву, в Киев, в Владимир привозят трупы христианских витязей, убиенных неверными, и народ, осыпав пеплом главу свою, с воплем встречает их. В Новгород привозят товары чужеземные, и народ с радостными восклицаниями приветствует гостей иностранных!

Русские считают язвы свои, новгородцы считают златые монеты. Русские в узах, новгородцы славят вольность свою!

Вольность!.. Но вы тоже рабствуете. Народ! Я говорю с тобою. Бояре честолюбивые, уничтожив власть государей, сами овладели ею. Вы повинуетесь — ибо народ всегда повиноваться должен, — но только не святой крови Рюрика, а купцам богатым. О стыд! Потомки славян ценят златом права властителей!»

79 Там же, стр. 691. «Иоанн желает повелевать великим градом: не удивительно! он собственными глазами видел славу и богатство его. Но все народы земные и будущие столетия не перестали бы дивиться, если бы мы захотели ему повиноваться. Какими надеждами он может обольстить нас? Одни несчастные легковерны, одни несчастные желают перемен — но мы благоденствуем и свободны! благоденствуем оттого, что свободны!»

Марфа представляют не только две борющиеся стороны — Москву и Новгород — но и два взгляда на русскую историю вообще, два взгляда, между которыми Карамзин в 1803 г. еще не сделал окончательного выбора.

Карамзин обратился к новгородской истории и ее проблемам через десять лет после Радищева. Он не мог не считаться с опытом первого революционного десятилетия во Франции. В «Вестнике Европы» он создавал свою концепцию современного положения России и Европы, и вырабатывал для себя собственную точку зрения на русскую историю.

Новгородскую тему Карамзин хотел понять исторически, ему нужно было освободиться от наивного утопизма его предшественников, историков и поэтов. Поэтому для него в «Марфе Посаднице» такое значение приобретает тема новгородских «прав», договорной обусловленности свободы Великого Новгорода.

В речи Марфы все время говорится о «правах» новгородцев, в речи Холмского — о «силе» князя Московского.

Очень характерно для последующей эволюции Карамзина, что он отказывается от представления о «правах» Новгорода как о чем-то строго юридически оформленном. В издании 1820 г., как показал В. В. Виноградов80, Карамзин заменяет понятие «права» другими, более общими, но менее определенными понятиями — свобода и вольность.

Привожу пример:

–  –  –

В. В. Виноградов думал, что в этой замене сказалось желание Карамзина поставить «более точные или стилистически нейтральные синонимы».

Применительно к данному случаю такое объяснение сомнительно. «Права» и «вольность» не являются синонимами и не о большей точности заботился Карамзин, заменяя первое понятие — вторым.

В. В. Виноградов. «О стиле Карамзина и его развитии. (Исправления текста повестей)». — Процессы формирования лексики русского литературного языка (от Кантемира до Карамзина). М.-Л.: «Наука», 1964, стр. 256.

В первой, журнальной редакции «Марфы Посадницы» Карамзин сделал все, что мог, чтобы включить новгородскую утопию органически в новгородскую историю и превратить ее из политического символа, с которым можно было бы соизмерять современность, в картину реальной политической борьбы в эпоху гибели новгородской независимости.

Казалось бы, Карамзину удалось новгородскую утопию заменить новгородской историей. Как известно, произошло обратное. В эпоху декабризма новгородская утопия вновь получила все права гражданства в русской общественной мысли и литературе. И что всего для нас интереснее — сам Карамзин подчинился духу времени и заменил историческое понятие новгородских «прав» вдохновительным для 1820 года понятием «свободы».

КАРАМЗИН: ПАРАДОКС ОСНОВАНИЯ

ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ

–  –  –

О сновная проблема, с которой рано или поздно сталкивается историк, состоит в осознании и выведении адекватными языковыми средствами взаимосвязи индивидуального и всеобщего исторического духа. Одним из первых ее сформулировал В. Дильтей. Но стихийно она присутствовала задолго до него в каждом историческом опыте.

Николай Михайлович Карамзин — не исключение. В «Предисловии» к «Истории Государства Российского» он отмечал, что существует три рода истории, первый из которых представляет собой непосредственное наблюдение событий. Именно с него он и начал, даже не подозревая, что пытается одновременно с Кантом решить проблему основания, но посвоему — натуральными средствами, т. е. примером из собственной жизни, путешествием по Европе.

© М. Ю. Савельева В применении к историческому опыту кантовская проблема перехода сверхчувственного в чувственное звучит так: как индивидуальная субъективность выходит за свои пределы, чтобы встретить и конституировать исторический объект?

Преодоление антиномичности проблемы заключается в ее иной формулировке: для определения места и роли субъекта в историческом пространстве необходимо сначала исследовать самое возможность субъекта и, соответственно, возможность постановки проблемы перехода сверхчувственного в чувственное и наоборот.

Иными словами, проблема в том, как относиться к личности Карамзина в связи с историческим опытом: как к «психологическому» или «логическому» субъекту? Именно здесь и кроется и наибольшая трудность для исследователя. Ни одно субъективное качество автора ничего не проясняет своим присутствием, потому что психологическую и логическую субъектность невозможно отделить друг от друга натуральным образом, кроме как меняя их местами. Значит, изучение исторического опыта нужно начинать на уровне его основания и быть готовым к неизбежному «отторжению»

субъектного присутствия, поскольку сама история также теряет статус объекта, становясь лишь содержательным моментом в потоке переживания.

Обращение к основанию исторического опыта позволяет по-гуссерлевски вынести «за скобки» субъектные качества и обратиться к субъекту трансцендентальному — как «носителю» (но уже не «собственнику») сознательного формального опыта (последний интерпретируется уже не в духе Гуссерля, а так, как его понимали М. Мамардашвили и А. Пятигорский). И тогда отторжение субъектного присутствия приобретет в жизни историка натуральный оттенок одиночества мысли и судьбы. В конце XVIII века Карамзин невольно повторил опыт Декарта, правда, с иными чувствами. «Колокольчик зазвенел, лошади помчались … и друг ваш осиротел в мире, осиротел в душе своей»1 — и осталось одно только безудержное желание покинуть Родину, чтобы в чужом культурном окружении ничто не влияло на ход мысли, позволяя ей быть свободной наедине с течением событий и чередованием лиц.

Однако статус трансцендентальности есть результат интерпретации, момент фиксации парадоксальности — словесное (= косвенное) указание невозможности натурального присутствия субъекта там, где речь идет о «возможности априорного мышления истории» (Э. Гуссерль), не являющейся по сути исторической.

1 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника // Соч.: в 2-х т. Т. 1. Л., 1984. С. 58.

А коль скоро речь идет об интерпретации, то функция основания трансформируется в индивидуальном опыте историка в поэтическую функцию (исходя из обобщенной точки зрения Аристотеля, что поэтика есть «искусство творения»). И это не только «совокупность художественных приемов», иногда действующих в сфере науки. В историческом опыте поэтическими приемами становятся риторические средства выражения, имеющие отношение не столько к содержанию описываемого, сколько к формальным условиям возможности описания событий. Т. е. средства мета-языка. Это, конечно, не означает, что мета-язык напрямую воплощает опыт сознания автора, — но что через поэтический и риторический опыт воплощается проблема возможности истории как науки. А автор обретает имя.

Очевидно, что в результате путешествия и непосредственного знакомства с европейскими интеллектуалами Карамзин не мог не признать некоторую уязвимость господствующих в России воззрений на литературу и солидную обоснованность рационалистического подхода к функциональности слова. Он на собственном опыте убедился, что в мире ничего не происходит, если автор позволяет себе не быть похожим на своего героя;

автор имеет право недоговаривать того, что он не в силах высказать.

Но Карамзин не был бы русским писателем, если бы вот так просто отказался от своих установок. Апеллируя к воспитательной функции истории, он сам парадоксальным образом оказывался в стороне от нее: исторический опыт ничему его не научил. Очевидно, он не мог прийти к иному выводу кроме как необходимости преодолеть западноевропейскую традицию через реформу языка. Нужно было создать такой язык, в котором могла бы реализоваться адекватность понятий о мире. Для этого необходимо было включить в них акт апостериорности основания хотя бы в виде «указания», косвенно заключающего к трансцендентному. Только такое указание способно отсылать к конкретным пережитым событиям, придавая им значение фактов и не нарушая истинностных закономерностей. Сам Карамзин писал об этом: «Не позволяя себе никакого изобретения, я искал выражений в уме своем, а мыслей единственно в памятниках … хотел, не изменяя своему веку, без гордости и насмешек описывать веки душевного младенчества, легковерия, баснословия, хотел представить и характер времени, и характер летописцев: ибо одно казалось мне нужным для другого»2.

2 Карамзин Н. М. Предисловие (К «Истории Государства Российского») // Соч.: в 2-х т. Т. 2.

Л., 1984. С. 238.

Такой опыт происходит всегда как впервые, как единственный, оставаясь необратимым и не имея достаточного основания, чтобы произойти в следующий раз. Тем самым он является коррелятором истории как действительности, также происходящей всего лишь однажды. Вот почему речь может идти только о возможности истории как возможности выражения, постепенно реализующейся в структурных связях: любая возможность обосновывается связями хронотопа, тогда как действительность есть только однажды, и бессмысленно задаваться вопросом: когда это произошло? Все последующие к ней отношения заключаются в силе авторского духа и мастерстве «живописания». Об этом Карамзин упоминал в 1790 г., намечая возможную композицию своей «Истории...»: «Что не важно, то сократить … но все черты, которые означают черты народа русского, характер древних наших героев, отменных людей, происшествия действительно любопытные описать живо, разительно»3.

Итак, Карамзин с самого начала относился к историческому повествованию как к специфическому литературно-риторическому жанру, со своей формой языка как формой превращения сознания. В таком понимании история представлялась им как «поэтика», т. е. не совсем еще как отдельное ремесло, потому что теория в ней смещалась в разряд вспомогательных структур. Но все же она присутствовала как профессиональный признак. Карамзин уже, безусловно, отличал исторический объект от субъекта, так как специально работал с текстами и видел в этом особый путь ученого к истине. Хотя и представлял его иначе, чем западноевропейские мыслители. Исторический объект для него объективен именно в силу идеальности (только так им можно «оперировать») как возможности словесно-мысленного отражения. Оказывалось, что объективность исследуемого возрастает по мере усиления объективности языка (т. е. также расширения диапазона его операбельности). Вероятно, в этом и заключается ответ на вопрос, почему Карамзин писал не просто историю народа, а историю государства, ограничившись изучением не-естественного явления, требующего авторского аналитического исполнения.

Парадоксальность такой ситуации в том, что для западноевропейского мыслителя освобождение языка через освобождение объекта приводило к освобождению (от) субъекта. Но у Карамзина все складывалось иначе. Он тоже понимал исторический субъект как субъективный, т. е. материальный. Он сам как автор и был этим субъектом. Но из этого следовало, что его собственные взаимоотношения с историческим объектом в его представлениях должны были носить не только гносеологический, но и онКарамзин Н. М. Избр. соч.: в 2-х т. Т. 1. М., 1964. С. 416.

тологический характер, потому что при их воссоединении основание должно было реально обнаружить себя в мире: история как личное повествование представлялось основанием истории как реального протекания жизни; в зависимости от того, как автор реализует себя в прошлом, прошлое реализуется в настоящем.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М.В. ЛОМОНОСОВА ФИЛИАЛ МГУ В ГОРОДЕ СЕВАСТОПОЛЕ _ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ ИСТОРИЯ, ПОЛИТИКА, КУЛЬТУРА ВЫПУСК XV (V) СЕРИЯ В. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ ИЗБРАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ XI МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «ЛАЗАРЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ» К 15 ЛЕ Т И Ю С О Д Н Я О С Н О В АН И Я Ф И Л И А Л А М Г У В Г О Р О Д Е С Е В АС Т О П О Л Е МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М.В. ЛОМОНОСОВА ФИЛИАЛ МГУ В ГОРОДЕ СЕВАСТОПОЛЕ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ ИСТОРИЯ, ПОЛИТИКА, КУЛЬТУРА ВЫПУСК...»

«Издано в алтгу Неверовские чтения : материалы III Всероссийской (с международным участием) конференции, посвященной 80-летию со дня рождения профессора В.И. Неверова : в 2 т. Т. I: Актуальные проблемы политических наук / под ред. П.К. Дашковского, Ю.Ф. Кирюшина. – Барнаул : Изд-во Алт. ун-та, 2010. – 231 с. ISBN 978-5-7904-1007-9 Представлены материалы Всероссийской (с международным участием) конференции «Неверовские чтения», посвященной 80-летию со дня рождения профессора, заслуженного...»

«ИННОВАЦИОННЫЙ ЦЕНТР РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ INNOVATIVE DEVELOPMENT CENTER OF EDUCATION AND SCIENCE Перспективы развития современных общественных наук Выпуск II Сборник научных трудов по итогам международной научно-практической конференции (8 декабря 2015г.) г. Воронеж 2015 г. УДК 3(06) ББК 60я Перспективы развития современных общественных наук, / Сборник научных трудов по итогам международной научно-практической конференции. № 2. г.Воронеж, 2015. 45 с. Редакционная коллегия: кандидат...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ ПЕНЗЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра «История, право и методика правового обучения» МЕЖОТРАСЛЕВОЙ НАУЧНО-ИНФОРМАЦИОННЫЙ ЦЕНТР АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ ПОЛИТИКИ И ПРАВА II Всероссийская научно-практическая конференция Сборник статей Октябрь 2014 г. Пенза УДК 33:340 ББК 66:67 А 43 Оргкомитет конференции: Председатель: кандидат юридических наук, доцент кафедры «История, право и методика правового обучения» Гаврилов К.Г.; Ответственный редактор:...»

«МОСКОВСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра истории Институт фундаментальных и прикладных исследований Центр исторических исследований РОССИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ДРУЖБЫ НАРОДОВ Кафедра психологии и педагогики НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ БИЗНЕСА ЭЛИТА РОССИИ В ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ: СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ Сборник научных статей Выпуск 2 Москва УДК 316.344.42 ББК 60.541.1 Э 46 Редакционная коллегия: А.А. Королев, доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ...»

«Национальный исследовательский Саратовский государственный университет имени Н.Г.Чернышевского Экономический факультет Философский факультет Институт истории и международных отношений, Институт рисков Институт филологии и журналистики Институт искусств Юридический факультет Факультет психолого-педагогического и специального образования Социологический факультет Факультет психологии Факультет иностранных языков и лингводидактики Институт физической культуры и спорта Сборник материалов III...»

«Российская академия наук Институт восточных рукописей Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга Труды участников научной конференции Санкт Петербург Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга Печатается по постановлению Ученого совета ИВР РАН Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга Труды участников научной конференции Составители: Т. В. Ермакова, Е. П. Островская Научный редактор и автор предисловия: Пятые востоковедные чтения памяти О. О. Розенберга М. И. Воробьева...»

«ANTIQUITY: HISTORICAL KNOWLEDGE AND SPECIFIC NATURE OF SOURCES Moscow Institute of Oriental Studies РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИКО-ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ ДРЕВНОСТЬ: ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ И СПЕЦИФИКА ИСТОЧНИКА Материалы международной научной конференции, посвященной памяти Эдвина Арвидовича Грантовского и Дмитрия Сергеевича Раевского Выпуск V 12-14 декабря 2011 года Москва ИВ РАН Оргкомитет конференции: В.П. Андросов (председатель), Е.В. Антонова, А.С. Балахванцев...»

«МИНИCTEPCTBO ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» НОВАЯ ЛОКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ: ПО СЛЕДАМ ИНТЕРНЕТ-КОНФЕРЕНЦИЙ. 2007–2014 Ставрополь УДК 94/99 (082) Печатается по решению ББК 63.3 я43 редакционно-издательского совета Н 72 Северо-Кавказского федерального университета Редакционная коллегия: Крючков И. В. (председатель), Булыгина Т. А. (заместитель...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛЬЦИНА ОКСФОРДСКИЙ РОССИЙСКИЙ ФОЦЦ Oxford Russia Studia humanitatis: от источника к исследованию в социокультурном измерении Тезисы докладов и сообщений Всероссийской научной конференции студентов стипендиатов Оксфордского Российского Фонда 21-23 марта 2012 г. Екатеринбург Екатеринбург Издательство Уральского университета ББК Ся43 S 90 Коо р ди на то р проекта Г. М....»

«Дмитриева Ольга Александровна ПРОБЛЕМАТИКА ВЫДЕЛЕНИЯ КОМПЕТЕНЦИЙ В ЛИНГВИСТИКЕ В статье рассматриваются проблемы выделения и описания типов компетенций в лингвистике. Автор приводит исторические сведения относительно зарождения концепции компетенций в структуре языковой личности, обзор существующих подходов как отечественных, так и зарубежных исследователей, работающих в таких направлениях гуманитарного знания как лингводидактика и лингвистика, дает определение нарративной компетенции,...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ» ООО «Учебный центр “Информатика”»СОВРЕМЕННОЕ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОЕ ЗНАНИЕ В РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ Часть Филология, лингвистика, современные иностранные языки, психология, социология и социальная работа, история и музейное дело Материалы второй заочной международной...»

«Liste von Publikationen ber die Geschichte der Russlandmennoniten auf russisch und ukrainisch Библиография о русских меннонитах на русском и украинском языках Предлагаем библиографию о русских меннонитах (die Rulandmennoniten) на немецком, английском и русском языках. Основное внимание было уделено работам описывающих все стороны жизни и деятельности меннонитов в России. В списках есть основопологающие работы по истории меннонитов, жизнедеятельности Менно Симонса и о меннонитих в Пруссии....»

«Перечень докладов на Всероссийской студенческой научно-практической конференции XIV конференции студенческого научного общества «Современные исследования в геологии» 10-12 апреля 2015 года Секция 1: Динамическая и историческая геология, Палеонтология, Литология, Полезные ископаемые ГИПОТЕЗЫ МИКРОБИАЛЬНОГО ПРОИСХОЖЕНИЯ КОНКРЕЦИЙ В 9 ВЕНД-КЕМБРИЙСКОЙ ТОЛЩЕ ЗИМБЕРЕЖНЕГО РАЙОНА АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ Айдыбаева Яна Эдуардовна ЛИТОЛОГО-ГЕОХИМИЧЕСКАЯ И ПАЛЕОЭКОЛОГИЧЕСКАЯ 11 ХАРАКТЕРИСТИКА УСЛОВИЙ...»

«Александр Борисович Широкорад Великий антракт Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=181808 Великий антракт: АСТ, АСТ Москва; М.; 2009 ISBN 978-5-17-055390-7, 978-5-9713-9972-8 Аннотация Книга посвящена истории европейских событий в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами. Версальский мир 1919 года создал целый ряд тлеющих очагов будущего пожара. Вопрос был лишь в том, где именно локальные противоречия перерастут в новую всеобщую бойню. Вторая мировая война...»

«Министерство обороны Российской Федерации Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военно исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Четвертой Международной научно практической конференции 15–17 мая 2013 года Часть I Санкт Петербург ВИМАИВиВС Печатается по решению Ученого совета ВИМАИВиВС Научный редактор – С.В. Ефимов Организационный комитет конференции «Война и оружие. Новые исследования и материалы»: В.М....»

«Проводится в рамках 95-летия образования Татарской АССР, 25-летия Республики Татарстан, 60-летия г. Лениногорска ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ, ИСТОРИКО-КРАЕВЕДЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА В ЛЕНИНОГОРСКОМ РАЙОНЕ И ЮГО-ВОСТОЧНОМ ТАТАРСТАНЕ. СЕЛО САРАБИКУЛОВО И ШУГУРОВО-ШЕШМИНСКИЙ РЕГИОН: ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ» Село Сарабикулово, 20 ноября 2015 г. Министерство образования и науки РТ Институт истории им. Ш.Марджани АН РТ Отдел истории татаро-булгарской цивилизации ИИ АН РТ...»

«Журналистика России: история и современность СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ Молодые исследователи Материалы 13-й международной конференции студентов, магистрантов и аспирантов 11 – 13 м а р т а 2 01 4 г. ПРЕДИСЛОВИЕРоссии: история и современность Журналистика Журналистика России: история и современность Санкт-Петербургский государственный университет Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ Молодые...»

«Раздел III ИНФОРМАЦИЯ О КОНФЕРЕНЦИИ 2012 ГОДА Международная интернет-конференция «Интеллигенция, духовность и гражданское общество в условиях глобализации мира» состоялась 12 апреля 2012 года на базе Таврического национального университета имени В.И. Вернадского. Участники конференции поставили «диагноз» по заявленным проблемам и приняли Резолюцию о том, что в условиях постсоветского пространства социальная жизнь трансформировалась в «недожизнь». Люди не живут, а выживают в условиях...»

«ПРИЛОЖЕНИЕ БЮЛ ЛЕ ТЕНЬ Издаётся с 1995 года Выходит 4 раза в год 2 (79) СОДЕРЖАНИЕ Перечень проектов РГНФ, финансируемых в 2015 году ОСНОВНОЙ КОНКУРС Исторические науки Продолжающиеся научно-исследовательские проекты 2013–2014 гг. Научно-исследовательские проекты 2015 г. Проекты экспедиций, других полевых исследований, экспериментально-лабораторных и научно-реставрационных работ 2015 г.. 27 Проекты по организации научных мероприятий (конференций, семинаров и т.д.) 2015 г. Проекты конкурса для...»







 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.